WWW.NEW.Z-PDF.RU
БИБЛИОТЕКА  БЕСПЛАТНЫХ  МАТЕРИАЛОВ - Онлайн ресурсы
 

Pages:   || 2 | 3 |

«Иерусалим ГНЕЗДО. Литературный альманах. Составитель и редактор - Елена Иоффе. На обложке - Пурим в Иерусалиме, фото Майи Осовышевой, 1988. На цветной вклейке - акварели ...»

-- [ Страница 1 ] --

ГНЕЗДО

Литературный альманах № 2

Иерусалим

ГНЕЗДО. Литературный альманах .

Составитель и редактор - Елена Иоффе .

На обложке - "Пурим в Иерусалиме",

фото Майи Осовышевой, 1988 .

На цветной вклейке - акварели Евгении Котляр .

Gnezdo. Antology .

Compiler and editor - Helena Ioffe .

On the cover - "Purim in Jerusalem",

photo of Maya Osovisheva .

On the color insert - water-colours of Evgenia Kotlyar

Copyright 2003 by authors

ISBN 965-7088-12-7

For contacts:

Helena Ioffe, Givat Zeev, P.O.B. 438, 90917, Israel Tel. 02-5361329 LYRA Publishing House - 2003 P.O.B. 26159, Jerusalem, tel/fax 02-6412690 Printed in Israel СОДЕРЖАНИЕ

ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Елена ИОФФЕ. Рассказ не о любви Виктор БЕРЛИН. Один день. Поэма Елена ИОФФЕ. О нашей подруге (Памяти Юлии Катуниной) Юлия КАТУНИНА. Рассказы Нина КОРОЛЁВА. Стихи Лина ГЛЕБОВА. Судьба и поэзия (О стихах Нины Королёвой) Герман ГУРЕВИЧ. Рассказы Марк ВАТАГИН. Стихи Лина ГЛЕБОВА. Взрыв. Рассказ Борис СОХРИН Смерть негоцианта. Поэма Яков МАРЬЯХИН. Рассказы Анатолий ИЗРАЙЛИТ. Зое. Венок сонетов Людмила АГРЭ. Кролики. Анекдоты Анатолий ЧЕПОВЕЦКИЙ. Стихи ПЕРЕВОДЫ РАХЕЛЬ. Стихи. Перевод с иврита Оры Корэн Трумэн КАПОТЕ. Музы слышны. Перевод с англ. Н. Ставиской Анна ПРИПШТЕЙН. Рассказы. Перевод с иврита Е. Иоффе БИЛЬХАНА. Поэма. Перевод с санскрита Лия ПРИПШТЕЙН. Путешествие на остров Сан-Доменик. Рассказ. Перевод с англ. Е. Иоффе

ВОСПОМИНАНИЯ

Алексей САВЧЕНКО. Энтузиаст кавказских языков и боец истребительного батальона. Глава из воспоминаний Владимир ДЕГТЯРЁВ. Алексей Нилович Савченко Лариса СЫРКИНА. Воспоминания. Главы СТАТЬИ Лев МОЧАЛОВ. Времена нашего общего начала Елена ИОФФЕ. "Слово переболевшее моё" (О поэзии Леонида Агеева) Белла МАГИД. Пушкин, Моцарт и Сальери

ПАМЯТИ ЕВГЕНИИ КОТЛЯР

Людмила ВОСТРЕЦОВА. Продлить жизнь красоты Елена ИОФФЕ. Такой страсти можно позавидовать Краткая справка о выставках Евгении Котляр ОБ АВТОРАХ Работы Евгении Котляр На цветной вклейке - работы Евгении Котляр .

ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

ЕЛЕНА ИОФФЕ

РАССКАЗ НЕ О ЛЮБВИ

(Первая публикация - в газете "Новое русское слово", 17.3.1989 г.) Впервые я увидела его на вечере юных поэтов во Дворце пионеров. Мне было тогда двенадцать лет, и я ходила в младшую группу литературной студии. Выступали ребята старшей группы, ученики восьмых-десятых классов, и с ними мальчик моих лет с фарфоровыми розовыми щеками и длинными чёрными ресницами, этакий гогочка. Он появился на сцене в тёмной курточке с молнией и прочёл: "Не говорите мне, что в камнях нет души..". Этот мальчик был самым сильным моим впечатлением тогда. Мой ровесник, он занимался вместе со старшими ребятами, и они беседовали с ним как с равным, эти небожители, эти таланты, которые уже напечатались в сборнике "Первые стихи". Мальчик, видно, и сам был необыкновенным. "Не говорите мне, что в камнях нет души" – как хорошо он это сказал! Какие у этих камней красивые имена – яшма, пирит, гранат. Я их никогда раньше не слышала. А он-то откуда знает? Понятно, что он задаётся, не глядит в нашу сторону – о чём ему с нами говорить?

Однажды наш Учитель дал нам задание – в строчках Пушкина: "Я Вас любил: любовь ещё, быть может…" переставить слова так, чтобы получился новый смысл. Мы робко передвигали слова, но смысл не менялся. Внезапно вошли старшегруппники, и среди них мой мальчик. И, взглянув на наши экзерсисы, он проговорил тихим и хрупким своим голосом: "Любовь любил я. Вас ещё, быть может" .

Во Дворце был новогодний вечер. В фойе Художественного корпуса стояла ёлка. Юные певцы, художники и поэты держались отдельными кучками. Объявили игру в почту и всем раздали номерки. Мой, 5-й, я прикрепила к платью и, не рассчитывая на послание, принялась рассматривать картинки на стенах. Мимо прошёл знаменитый поэт из старшей группы и заглянул мне в лицо. Через несколько минут 5-й номер получил записку, в которой стояло: "Мы любим Вас и в профиль и в анфас..". Осмелев от неожиданного успеха, я отправилась играть в воротики. Когда наступил мой черёд проходить под арками рук, я лихо выхватила из стоящих моего мальчика и потащила за собой этого надменного ангела, хотя до того мы не обменялись ни словом. Мы недолго держали свою арку. Вдруг он сказал: "Подожди, я сейчас", – и умчался .

В следующий раз я встретила его лишь в студенческие годы. Уже после того, как он в марте 53-го добрался до Москвы в набитом безбилетными вагоне и дважды прошёл мимо мёртвого вождя. После того, как в апреле 53-го в переполненном зале Дома писателей я услышала слова Веры Инбер: "Мы слишком долго жили под гнётом принудительного оптимизма". Мне он казался тогда похожим на Блока. Ходил он в коротком сером пальто и серой кепке. Носил все годы горняцкий китель, который ему очень шёл. Впрочем, его постоянство в одежде объяснялось не столько преданностью Горному институту, сколько нуждой, в которой жила его семья: отец-художник, мать не работала, да братишка восьми лет. Встретились мы вот как. Мой сосед, собиратель пластинок, как-то похвалился, что в его фонотеку часто заходит идеал моего детства. Я напросилась к нему в гости и пошла туда вместе с сестрой Лорой. Он уже не был таким красивым. Мы болтали, а он помалкивал и посмеивался. Я узнала, что он много переводит с английского. Когда я пригласила его к нам, он ничего не ответил .

Осенью 53-го благодаря стараниям своих учеников наш Учитель, до того опальный, был приглашён руководить литобъединениями Политехнического и Горного институтов. Весной в Горном была устроена встреча двух лито. Она проходила в маленькой аудитории, уставленной чёрными столами. Самым богатым, бурным и непосредственным поэтом у политехников был Витя. Позднее он стал причёсывать свои порывы частым гребешком морали. Я прочла стихотворение "Не просохнуть лужам на дороге", которое многих тогда тронуло: было внове писать о безнадёжной любви. Он удивлённо и внимательно слушал. Сам он выступал последним с короткими, насмешливыми и, казалось, совсем не главными своими стихами. Когда закончилось обсуждение, он подошёл к нам с Витей, высокий, с лицом Христа .

Из Горного мы немного шли вместе по набережной. Дул мокрый мартовский ветер. Было черно, огнисто и скользко. Он сел на автобус, а мы с Витей поехали на трамвае .

Через несколько дней я услышала по телефону далёкий хрупкий голос: "Лена, пойдём на Свешникова – вечер итальянской музыки". Я тихонько: "Хорошо". Он, видно, робел, потому что добавил: "Возьмём и Лору". На концерте Татьяна Благосклонова нежно пела: "Поднят на мачте флаг" и "Санта Лючия". Потом я купила пластинку с этими песнями .

Начались весенние зачёты. Я пропадала в институте, а когда возвращалась, он уже ждал меня .

О чём мы говорили тогда? Что ни тронь, всё было открытием – Сталин, Ван-Гог. Каждая тема таила в себе разрешение, освобождение, простор. Большое впечатление произвела на нас тогда статья Померанцева "Об искренности". Гость мой знал, видимо, много, но был сдержан .

Шёл 54-й год. Ещё не было реабилитации, и мы не ведали об ужасах 37-го. Но буйно цвели надежды. Его мы считали тогда переводчиком, а он уже был поэтом, который раскрылся перед нами осенью 54-го .

Первого мая ко мне пришли ребята. Появился и он с двумя бутылками "Ркацители", которые мы так и не откупорили. Мы, вообще, не пили и не ели, просто сидели в чудесных весенних сумерках и слушали пророчества одного физика с горящими глазами, который учился тогда в том же Горном институте, потому что, несмотря на золотую медаль, не был принят в университет .

В конце мая мой друг уехал в Белоруссию искать нефть. Я хотела пойти в туристский поход по Уралу и даже купила путёвку в институте, но мама вдруг восстала, сказала, что у неё нет денег, и я простилась с мечтой об Ильменском заповеднике. Вместо этого я была послана сначала к отцу во Псков, а затем с тёткой в Пярну, где денег ушло значительно больше, чем я бы растратила на Урале. В это лето началась моя тоска по нему.

Позже я прочла в его стихах, написанных в ту же пору:

И только смыкаю ресницы, Твоё возникает лицо .

Которую ночь уже снится, Что есть от тебя письмецо .

Во Псков к папе мы поехали с Адой, младшей сестрёнкой, и жили там вольно. Я ходила на базар, что-то готовила. Пыталась переплыть Великую, но добиралась только до середины .

Вечерами мы забивали козла с соседкой и её мужем. Однажды папа повёз нас в Печору. Там мы ходили со свечками по сырым пещерам, глядели через окошечки на гробы, поставленные один на другой, и слушали повествование монаха о схимниках, которые сами захоронили себя здесь в таком-то и таком-то году. Монастырь поразил нас своей чистотой и порядком – чувствовалась твёрдая рука настоятеля. Обратно ехали в кузове грузовика, а вокруг была бескрайность земли и неба .

Луга, луга… И так до горизонта, Поросшего щетиною лесной .

Храпит мотор, и бьёт в затылок ветер, И в кузове какие-то жестянки Ритмично ударяют по ногам .

А мне всё кажется – в лугах вечерних Цветы с тобою вместе собираю .

Всё кажется, и не могу очнуться .

В тихом и чинном Пярну я ходила с тёткой и двоюродной сестрой на базары и поддерживала их неторопливые разговоры. В Пярну я прочла "Оттепель" Эренбурга и критику на неё ещё не успевшего полеветь Симонова. Там же в городской библиотеке я открыла для себя Артюра Рембо в переводах убитого в 37-м году Бенедикта Лившица. В его стихах была та острота и полнота существования, которая безымянно плескалась во мне. В это лето Лора поступала в пединститут на географический. Несмотря на то, что на этот раз всё обошлось, её прошлогодние экзамены в университете не выходили у меня из головы.

Глядя на рыжие лохматые волны Рижского залива, я катала и мусолила слова, пока не получилось "Сестре":

Знаю – ты веришь в счастливую долю, Сбудутся, веришь, мечтанья со временем .

Сердце моё переполнено болью, Вечной печалью гонимого племени .

Он появился в октябре – вернулся с "поля". Позвонил и сразу же пришёл. У нас, как всегда, было много народу. Он вдруг замкнулся, сел в сторонке. В тот вечер по телевизору шёл фильм "У стен Малапаги". Телевизор у нас был маленький, с линзой, в комнате было тесно, все заботы были о гостях, и фильм прошёл мимо меня .

Мы виделись на лито в Политехническом и Горном, иногда в доме у его одноклассника .

Именно в эту осень Витя решил собирать его стихи. Он давал ему на время свои тетрадки. А я получала уже от Вити. Так я узнала о "Дороге" .

Столбы стоят, отставив ногу, В улыбке зубы обнажив, Поглядывая на дорогу, Доступную для всех чужих .

Дорога готова подружиться с любым из бродяг, а столбы, полные возмущённого чистюльства, уходят в сторону, оставляя эту аморальную трассу без освещения. Она же полностью отдаёт себя пешеходам, дарит им надежду .

Беспаспортный и бесприютный, Забытый Богом и людьми, Утешься ласковой минутой И голову приподыми .

(Я и понятия не имела, что существуют беспаспортные в нашей великой стране.) Тот же, кто прожил в удобном мире без канав и колдобин, пусть не читает ей проповедей и не обзывает её "уличным обидным словом" .

Не знаю, как объяснить теперь, насколько для нас были смелы и новы и эта тихая ненависть, и это сострадание. Мы, послевоенные подростки, выросшие в стерильной идеологической среде, оберегаемые нашими родителями и учителями от всякого опасного для жизни отступления, заново открывали для себя вечные истины. Он был первым, кто взял на себя право выговорить их, и хрупкий его голос был подобен напряжённо звенящей струне .

Бережное обожание постепенно сгущалось вокруг него, его слова ждали .

Он встречал у нас 7-е ноября, и мы не упустили случая подшутить над ним. На вечеринках мы заменяли этикетки на винах своими самодельными. На водочной бутылке, наполненной водой, рядом со столбом, нахально отставившим ногу, было написано "Горняцкая дорожная" .

Мне и сегодня неловко вспоминать, с какой истовой серьёзностью он наливал себе рюмку и подносил ко рту и как не сразу понял, что пьёт .

Через неделю после ноябрьских в Политехнике состоялся Первый общегородской вечер студенческой поэзии. Сколько там было встреч из разных горизонтов детства – школа, Дворец пионеров, лагерь! Несмелыми словами, с внутренней оглядкой на железом выжженные нормы пытались говорить о своём, о том, что болит. Во многих стихах не было художественной ценности, но почти каждое выступление было поступком, преодолением грозной традиции. И зал понимал это. А его стихи ложились в меня по-живому .

Старенький буфет согнули годы .

Хорошо, хоть окна не во двор .

Сырости унылые разводы Каждый год меняют свой узор .

Комната! Она меня томила .

Сколько раз в моём бессильи злом Мне на ум упрямо приходило, Что и весь-то дом пора на слом .

Но и на этом либеральном форуме он не смог бы прочесть свой "Вечер встречи" .

Радиола умолкла. Вышли .

Вечер кончился. Ну, пока .

Здесь как шёлковых многих вышколили И чему-то учили слегка .

Нас учили, сияя плешинами, Опыт жизненный подытожа, Быть послушными и прилежными .

Мы, мол, были такими тоже .

Педагоги с солидным стажем, Жизнь проспавшие, в детство впавшие, Вы внушали почтенье к старшим .

Ну так здравствуйте, наши старшие!

Перешёптыванья, пересмеиванья .

Как другие? Женаты ли? Живы ли?

Обстановка совсем семейная .

Семьи тоже бывают лживые .

Его стихи мы запоминали наизусть почти сразу. Но Витя сказал мне однажды: "Конечно, он делает важные вещи. А я люблю в нём другое". Да, он топтал в себе лирика. Хотел быть суровым, таёжным. Рассказывал, что может разжечь костёр в лесу, нет, не тремя спичками, но с одного коробка. Говорили даже, что он пьёт горькую с геологами. Он прятал утончённость, которой был наделён от рождения. А я только это в нём и караулила, вылавливала по словечку из стихов, из переводов, из тихих, убийственно иронических замечаний, брошенных вскользь с молниеносно исчезающей усмешкой. Его непомерная гордыня во власянице смирения ощущалась мною как некая драгоценность. Она притягивала меня и не давалась мне .

Наши встречи были все на людях, а когда ехали или шли откуда-то вместе, он не провожал меня, и горечь накапливалась во мне. В декабре он позвал меня в театр на "Сомов и другие" .

Из-за редких трамваев я опаздывала, и он, единственным силуэтом застывший у входа, с улыбкой смотрел, как я бежала к нему. Мне было непонятно, почему он выбрал эту пьесу. То, что происходило на сцене, нисколько не задевало меня. Но мы сидели рядом и болтали в антракте. Потом обнаружилось, что он потерял гардеробный номерок. Нам пришлось переждать всех в раздевалке да ещё выложить трёшницу. Было решено, что он приедет к нам в Новый год. Но в Новый год он не появился на нашем шумном сборище. Не было его и в последующие дни. Жемчужным зимним утром пришёл его товарищ и сказал: "Поставь на нём жирный крест". Начались мои стихи, в которых обида и гордость переплетались .

Разлучили нас не расстояния – На соседних улицах дома .

Виновата в нашем расставании Серая унылая зима .

В мае 55-го он опять уезжал на какую-то близкую и короткую практику. Перед отъездом он зашёл к Вите. Я вызнала об этом и забежала к нему от подруги, у которой готовилась к экзаменам. Я подошла к нему, взяла его за руки и спросила, глядя в глаза: "Ты сердишься на меня?" "Нет, нет", – ответил он, улыбаясь .

Вместо того, чтобы готовиться к экзаменам по металлургическим печам, я три дня писала ему письмо. Я начинала и показывала подруге, она браковала, и я принималась снова. Курс металлургических печей был толстой книгой в малиновом переплёте. В числе прочих авторов был и наш профессор. Ходило предание, что экзамен этот сдают, не готовясь. Говорили, что двоек профессор не ставит. Я пошла в первую партию. Получив билеты, все раскрыли у себя на коленях книги, заранее положенные в столы. Я делала то же самое, хотя в жизни так и не научилась шпаргалить. Экзаменатор прохаживался перед столами, посматривал, ждал .

Казалось, он видит, как я читаю учебник. Сейчас подойдёт и выгонит. Нервы не выдержали – я сказала, что готова. Впервые в жизни отчаянно и безоглядно несла заведомую чушь. Он слушал меня изумлённо, потом сказал: "Ну что ж, придёте осенью". До меня не сразу дошло. Говорят, что я с весёлым видом взяла зачётку со стола, и лишь у двери моё лицо изменилось. С моей стороны это был ужасный поступок. Папа много болел, мама тянула одна весь дом (трое детей, бабушка). Мама смиренно и мужественно приняла известие о том, что я осталась без стипендии на целых полгода. Замдекана Ложкин обычно разрешал пересдавать в сессию одну, а тем более первую двойку, но в число его любимчиков я не входила .

В эту же сессию пришёл конверт от него с двумя билетами в филармонию на "Времена года" Гайдна. Это был его абонемент. Номер квартиры на конверте был перепутан. Мне было это особенно обидно, даже идти не хотелось. Но потом пошла. На концерте его не было. В конце июня стало известно, что он вернулся. Я упросила Витю проводить меня к нему домой .

Единственный раз была у него, на Рубинштейна. В той комнате, о которой он писал "Комната! Она меня томила". Я была без очков и черты его отца в сумраке не разглядела .

Помню, что он был невысоким и говорил тихим голосом. Он сказал, что сын пошёл в филармонию на "Времена года". Это было 30 июня 55 года – последний концерт сезона. Мы с Витей встали напротив выхода с Бродского, так как решили, что он будет на хорах. Он вышел один в своём горняцком кителе, почему-то под глазом у него темнел синяк. Мы шли по Невскому. Витя и он, оба высокие, вели разговор над моей головой, "в верхнем этаже", – засмеялся он. На углу Литейного и Невского мы простились с Витей и направились к Неве .

Июнь 55-го был холодным, всё распускалось на месяц позже. На Марсовом – ни души. Белые скамейки в капельках влаги. Он снял китель, постелил на скамью, и мы посидели немного .

Пусть сейчас обидно мне и горько, В памяти останется едва За Невой нетающая зорька, Марсова холодная трава .

Осталось, однако, в памяти. Мы возвращались мимо Михайловского замка по Кленовой аллее, где каштаны держали розовые свечи, и по Литейному .

Пустынна и светла Литейного стрела .

И два твоих плеча Как будто два крыла .

Ах, эти два крыла, Они ещё в чехле .

Ты слева от меня Ступаешь по земле .

Губам не умолить, Рукам не удержать .

Небесный твой маршрут Глазами провожать .

Летящий на рассвет Твой чёрный силуэт, Сиянье золотых Горняцких эполет .

На булыжнике нашего двора я спросила: "Ведь это всё?" "Да, – сказал он, – давай поцелуемся на прощанье". Как ужасен был этот твёрдый и холодный поцелуй. Больше мы с ним не виделись .

Через много лет подруга, которая перед экзаменом проверяла моё неотосланное письмо, пришла поздравить меня с рождением дочери и подарила мне книгу его прозы. Он был снят в "пижонском" ватнике, при усах и бороде. Малышка перепутала день с ночью, я еле держалась на ногах от усталости, но со мною был его тихий хрупкий голос, рассказывавший о детстве, о матери, о жизни, которая однажды коснулась и меня. Именно тогда я повернулась и пошла вспять к знобящему времени нашей юности .

Ленинград – Иерусалим, 1970-1985

ВИКТОР БЕРЛИН

ОДИН ДЕНЬ Скучная летняя поэмка Обходит солнце наш просторный дом, поочерёдно в каждое из окон заглядывая любопытным оком – сперва в одном гостит, потом в другом .

И так весь день по кругу. Дело в том, что дом открыт всем направленьям света, и только тёмным северным углом, где узкая пристройка туалета, он как бы втиснут в стену диких слив .

Однако утро. Двери отворив, я выхожу и вижу: тень от дома лежит высокомерно и весомо, три четверти пространства покорив .

Её пока что время торжества, однако отступленье будет скорым .

Там, в близком отдаленье, за забором под терпеливым солнечным напором уже слепит сиянием трава .

Не знаю почему, но мне с утра не по себе. Неясная тревога .

День впереди, как чёрная дыра .

Дом выстыл за ночь, и знобит немного .

И боль моя особенно остра .

И мучит ощущение сиротства .

Но надо жить и, так сказать, бороться .

И приниматься за дела пора .

Необходимо выполнить программу:

ведро из туалета вылить в яму .

Отправиться в поход за молоком – два километра по такой дороге, что и здоровые заноют ноги .

Что говорить о бедных, о моих!

Зато в пути я непокорный стих перетряхну, раздвину, обкорнаю, для рифмы скромно что-нибудь привру и как-то загоню его в строфу .

А что потом получится – не знаю .

Быть может, запишу и разорву .

Но час истёк, и я пришёл домой .

Теперь сходить к колодцу за водой, минут пятнадцать посидеть на стуле, сняв сапоги, чтоб ноги отдохнули .

Потом заняться утренней едой .

Сварить, допустим, рисовую кашу .

Потом поднять заспавшегося Пашу .

Он крепко спит, укрывшись с головой, а пятки беспокойные наружу .

Сейчас я сочный сон его нарушу:

– Пора вставать! Уж поздно, мальчик мой .

Он что-то пробурчит из-под подушки .

Потом, когда тарелки, ложки, кружки я достаю, он, как ядро из пушки, вдруг вылетит из комнаты своей .

Ему уже не терпится. Скорей!

Небось заждались парни и подружки за домом на истоптанной горушке .

Он среди них верховный дуралей .

Я должен сделать вид, что рассердился, чтоб он почистил зубы и умылся, и кашей не побрезговал моей .

Он ест. Но выпить чашечку какао уж не заставит сила никакая .

– Так я пошёл! – он крикнет из дверей .

Но я ему в ответ пробарабаню, чтоб не забыл открыть парник и баню .

Он фыркнет что-то вредное про них, но открывает баню и парник, чтоб тут же торопливо удалиться тропинкой, что в окне передо мной .

А мне ещё с посудою возиться, убрать постель и, наконец, побриться, и выйти на крыльцо и удивиться, что день в разгаре и в разгуле зной .

Ну да, уже давно в разгаре день .

Участок залит солнечным потопом .

Не выдержав сраженья с солнцем, тень благополучно спряталась под домом .

И там они с котом в обнимку спят до вечера, как два родные братца .

Ни за какое дело больше браться мне неохота, одолела лень .

Пройду по огороду между гряд .

В углу с клубникой стану на колени и прополю один хотя бы ряд, одолевая этот приступ лени .

Но пот струится, но слепни гудят и перед носом вьются неприятно .

И солнце жжёт. И я спешу обратно в свой тихий дом, где всё ещё прохладно, и я прохладе этой очень рад .

Лечь на диван с "Литературкой", что ли?

Ведь, собственно, и дел особых нет .

Ещё не время начинать обед .

Я подожду, когда примчится с воли проголодавшись, мой любезный внук .

Пока мы будем есть салат и лук, нагрею суп вчерашний из фасоли .

Второе, слава Богу, тоже есть – котлеты с макаронами, но есть мы сразу их, наверное, не станем, а, как всегда, до вечера оставим .

И ужина проблема решена .

А потому – да здравствует свобода!

И я ложусь с газетой у окна до Пашиного отдохнуть прихода .

Так что там пишут наши мудрецы?

Да всё одно, такая нынче мода .

Правители, мол, воры и глупцы .

Правителями правят подлецы, сидящие на шее у народа .

И быдло мы. И нам внушили СМИ, во что поверить и кому отдаться .

Мне этот тон противен, чёрт возьми!

Пора с "Литературкой" распрощаться .

С тех пор, как Гущин воцарился в ней, она глупее стала и грязней, как и несчастный "Огонёк" когда-то .

Но я её читаю сорок лет!

Я к ней привык. Ты можешь дать совет, подписываться дальше или нет?

Послать к чертям или пока не надо?

Но ты молчишь. Не слышишь, может быть .

Твои глаза обращены к вязанью .

Я спрашиваю снова: – Как мне быть? – Ты отрешённо говоришь: – Не знаю. – Ты примостилась у меня в ногах .

Мелькают спицы в маленьких руках .

И я смотрю в счастливом умиленьи на полные открытые колени, на краешек рубашки в кружевах .

Как хорошо! Ты снова здесь со мной .

А я-то думал, что тебя не стало!

А ты сидишь и вяжешь как бывало:

в халатике, с подушкой за спиной .

Как хорошо! Ты снова здесь со мной .

И лишь черты лица твои нерезки .

Наверно, это тень от занавески размыла их воздушною волной… Я вскакиваю. Грохот, треск и стук!

Влетает Паша. Заявляет вдруг, что он идёт с ребятами купаться .

Пускай идёт. Мне надо разобраться, где сон, где явь. И отогнать испуг .

Оглядываю свой пустой диван .

Так значит, бред. Мистерия. Обман .

Подушка передвинута и смята .

Ещё одна в ногах лежит в углу .

Газета распласталась на полу .

На ней очки сверкают виновато .

Сгибаюсь за газетой и очками .

Подняв, кладу на стол перед собой .

И чувствую, что сердце дало сбой, колотит в грудь тупыми кулачками .

Я говорю ему: – Не тарахти .

Сиди себе, как цыпочка, в груди и песенку свою тихонько тикай моим печальным мыслям в унисон .

Я не Орфей – идти за Эвридикой .

Мне вся надежда на счастливый сон .

Однако, я сижу уже давно .

Уже мальчишка возвратится скоро .

А вот и он! Я вижу сквозь окно, как, на верёвку около забора швырнув небрежно скарб купальный свой, идёт он к дому, внук мой дорогой, весь в ореоле юного задора, и машет мне приветливо рукой .

Обедаем. И Паша за обедом рассказывает голосом победным, что пацаны, назло девчонкам вредным, сооружают в рощице шалаш .

Не помню уж, "прикольный" или "клёвый" .

Я не в ладах с их лексикою новой .

– Ты плёнку мне, – он спрашивает, – дашь?

Я говорю: – На антресолях в бане навалом прошлогодней этой рвани .

Годится на такой дворец, как ваш. – Потом мы пьём: я кофе, он какао .

Потом он вдруг сорвётся, убегая, едва не опрокинув табурет .

– Когда вернёшься?

– В восемь!

Значит, в девять .

А то и в десять. Что мне с ним поделать?

У парня о часах понятья нет .

На смену Паше появился кот .

Пересекает сцену и вначале глядит в глаза мне строгими очами, потом, пожав презрительно плечами, идёт ко мне и боком ногу трёт .

Я говорю ему: – Ну что, балда?

Не знаешь, что ли, где твоя еда?

Чеши, давай, скорей к своей лоханке .

Там "вискас" твой и блюдечко сметанки, а рядом в чашке чистая вода .

Он понял всё. Он шествует к обеду .

Он горд собой. Он одержал победу .

Он защитил законные права .

Прижавшись к полу, сер и импозантен, он жадно ест. И хвост роскошный сзади в такт челюстям шевелится едва .

Но стало жарко. Разогревшись за день, дом стал, как печь. И дух в нём неприятен .

И сколько можно чахнуть взаперти?

Давно пора подняться и уйти .

Вдохнуть благоуханный летний воздух, полюбоваться видом грядок пёстрых, полезный труд какой произвести .

Я выхожу. Как изменился день!

Наверное, и солнцу стало лень слепить и жечь. Глядит с улыбкой грустной, как, выбравшись из-под укрытья, тень преодолела край участка узкий, через забор в соседний огород перебралась и беспардонно прёт по грядкам с самосадом и капустой, распахнутыми крыльями кусты смороды и крыжовника вбирая .

И хочет дотянуться до сарая .

Пройду по огороду между гряд .

В углу с клубникой встану на колени .

И дополю несчастный этот ряд, который утром бросил из-за лени .

Перемещаясь на карачках, рву кудрявую колючую траву, как будто она в чём-то виновата .

А в голове случайных мыслей вата:

куски своих и не своих стихов, переживанье разных пустяков – чужих обид и собственных грехов, тупое пережёвыванье слов, не сказанных кому-то и когда-то .

Фантазии, что высказать нельзя .

И, кажется, что подниму глаза и дверь неторопливо отворится .

Ты выйдешь, озираясь, на крыльцо .

Панамой скрыто милое лицо .

Чуть опершись на тонкое перильце, ты медленно спускаешься с крыльца, ступенька за ступенькой, до конца, чтоб в мареве июльском раствориться .

А вот и Паша! Надо ж, не забыл!

А я его ругал за юный пыл, за вечную забывчивость мальчишью .

Но он пришёл, и мы теперь вдвоём поужинаем, огород польём, макая лейку в чахлый водоём .

А там и вечер. И пора затишью .

Садится солнце. Круглый красный глаз глядит в окно унылою химерой .

Тень по всему пространству расползлась, изнемогла и стала бледно-серой .

Я вновь один и снова как-то сник .

Малыш, небось, придёт, когда я лягу .

Сижу один и мучаю бумагу .

Пишу тебе письмо. Ведь я привык писать тебе, когда мы разлучались .

Я каждый день писал, как вёл дневник .

Ещё твои подруги восхищались, а после огорчались, возмущались, мужьям своим устраивая втык .

И вот сейчас пишу тебе опять .

Да почты нет такой, чтоб переслать моё письмо. Поэтому в тетрадь записываю по порядку перипетии прожитого дня, мыслишки, посетившие меня, расходы, сновидений лихорадку, придуманные поутру стихи и разные другие пустяки – всё заношу – зачем? – в свою тетрадку .

Но грустным получается рассказ .

С трудом цепляю вереницы фраз .

Бессмысленность и безысходность мучат… Но на часах, я вижу, первый час!

Где этот неуёмный лоботряс?

И как ему шататься не наскучит?

Когда-нибудь он у меня получит!

Что ж, лягу, не дождавшись, как всегда .

Вот только надо выпустить кота:

уже стоит у двери и канючит .

И я ложусь, чтоб услыхать сквозь сон стук двери, умывальника трезвон, и как в шкафу посуда забренчала .

Сейчас мой внук умоется слегка, холодненького выпьет молока .

А дальше ночь .

А дальше всё сначала .

Июль 1999 – июль 2000 .

ЕЛЕНА ИОФФЕ

О НАШЕЙ ПОДРУГЕ

(Памяти Юлии Катуниной) Я была бы рада не писать эту заметку о Юле, а просто напечатать два её рассказа, когда-то удививших меня, а потом думать, что ещё из её материалов опубликовать в следующем номере альманаха. А между тем обменяться письмами с очередными новостями. Но так вышло, что в конце 98-го она внезапно заболела, а в феврале 99-го её уже не стало .

Не писать бы мне эту заметку. Но если не я, то кто же, и если не сейчас, то когда?

Юля, с которой мы знакомы ещё со школьных лет (обе ходили в поэтическую студию Ленинградского Дворца пионеров), была для меня человеком с секретом. Всего на год старше, она казалась значительно взрослее и опытней. Будучи студентами, мы снова стали встречаться в лито Политехнического и на разных сборищах. Белокурая кудрявая Юля внимательно слушала, говорила мало, заразительно смеялась своим чудным смехом. Она была начисто лишена суеты, не терпела пафоса, насмешливо его снижала. Один раз я заикнулась ей о своих лирических неудачах. Она блеснула на меня очками и произнесла: "Ну, пустилась девушка в откровенности". Больше я не смела с ней делиться подобными тайнами А ведь уже тогда она сочинила своё удивительное "Сижу в яичной скорлупе". Как надо было вслушаться в себя, чтобы создать, выдохнуть такие строки, в чём-то и сейчас не до конца постигаемые, но от этого не менее прекрасные. Как догадка о чём-то глубинном внутри нас. Я узнала об этом стихотворении уже в Израиле от Людмилы Агрэ .

В компании она всегда появлялась в сопровождении интеллектуалов из ЛЭТИ, где училась сама. Я ходила к ней домой на улицу Печатников, где радовались её друзьям и добрый отец её Анатолий Титович и гостеприимная, энергичная мама Елена Евгеньевна. Там бывали интересные люди .

Юля была разнообразно одарена и выражала себя во многом. Одна из первых в Ленинграде стала танцевать рок-н-ролл. Несмотря на близорукость, отважно носилась по городу на мопеде. Так хотела её душа .

Бывало, мы виделись каждую неделю, а потом месяцами не слышали друг о друге. В один из таких перерывов она вдруг позвонила мне и сообщила, что вот уже три недели как замужем .

Так я познакомилась с Володей Соколовым и подружилась с ним. Они подходили друг другу

– оба спортивные, рисковые. Они мчались на мотоцикле через всю страну, 2500 км, на Кубань, Володину родину. Юля любила старых его родителей (Володя родился у матери последним, когда ей было 40), и они платили ей тем же. Володя работал на инженерной должности, хотя в то время ещё не кончил института. Он тоже писал стихи (они познакомились в литобъединении Первой пятилетки) и рисовал: в их квартире, в которой я побывала в начале 70-х, все стены были им расписаны. Но главное, он был добрый и весёлый человек, очень милый. Он пережил Юлю всего на несколько месяцев .

В 1966 году Юля участвовала в конференции молодых писателей Северо-Запада.

Вот как она об этом пишет:

"Меня туда направила Надежда Верховская. Она вела лито в ДК Горького, и когда я прочла ей "Ганса", она сказала энергично: "Блеск" и воткнула меня в конференцию, хотя та была уже в разгаре, и меня не хотели брать. На семинаре Гранина меня зверски несли .

Выдержки из записей, сделанных на семинаре:

"О "Гансе" – нельзя так писать русскому человеку" .

"Ганса" не поймут" .

"Дух Хемингуэя, плохой дух Хемингуэя" .

"Кокс" – это этюд, эскиз, но безнравственный, не очень квалифицированный перевод с англосаксонского" .

"В "Коксе" нет авторского отношения. Автор смыкается с героиней" .

А вот и сам Даниил Александрович:

" Если бы я раньше прочитал эти рассказы, я бы не оставил их на последний день. Где симпатии автора? Лучше жить на коленях, чем умереть стоя? Значит, симпатии на стороне Ганса? А мы-то были сволочами. Слишком тонко. В войне с татарами русских никогда не показывали сволочами. Нет позиции автора" .

Теперь "Кокс". – Безнационально, безвременье. Шикарно девка живёт. Откуда эти девки?

Есть большая правда и есть маленькая правда… Фальшивая, придуманная жизнь – нет позитивной программы .

Снова о "Гансе" – русская советская девочка… и немец. А между ними советский часовой .

Часовой спасал девочку. Она доверчива. Били лежачего. Много времени. Бьют не 10 минут, а 2-3 минуты. Это рассказ о зверстве. Ганс прощён, а солдаты? Неверный рассказ .

Вот так думал и говорил в те времена наш дорогой классик. И я спасовала. Не испугалась, а как-то заткнулась. И больше не писала. Так что никто меня тогда не поддержал, по плечу не похлопал, а в другом семинаре оценили только стиль – рвано-хемингуэевский. Был, правда, один человек – критик Нинов. Он мне сказал пару ободряющих слов, но наедине" .

Меня же тогда эти рассказы ошеломили своей внутренней свободой, а в "Коксе" такая индивидуализированная, такая живая речь. Мне думается, что в Юле было раздвоение между тем, что ей хочется сделать, что просится на бумагу, и тем, что "надо". Литературные мэтры тех времён очень боялись внезапной, неизвестно откуда взявшейся самобытности, рассматривая её как угрозу своему положению в уже сложившейся писательской иерархии, да и сама иерархия могла полететь вверх тормашками от одного лишь свежего слова .

Интересно, что после перестройки вышеупомянутый "классик" стал публиковать совсем иные тексты. Будь Юля более уверенной в правоте своего видения, она бы не "заткнулась", а писала, хотя бы в стол .

С перестройкой жизнь сделалась трудной и обидной. Чтобы купить элементарной еды, они с Володей развозили почту. Чего только они ни вынимали из почтовых ящиков, кроме писем: и стёкла, и мёртвых мышей. Жизнь подсовывала колоритные подробности, которые она собиралась описать в своих будущих рассказах. Не сбылось .

Из письма Виктора Берлина:

"Когда я думаю о Юле, я всегда вспоминаю один эпизод. Однажды во Дворце Пионеров мы затеяли одну глупость, ты, может быть, тоже помнишь, ты в ней участвовала. Мальчики должны были назвать девочку, которая больше всех нравится, девочки – мальчика. Тогда Юля назвала Н. Он, как ты помнишь, был у нас объектом насмешек, Юлин "выбор" был, конечно, актом демонстративным. Но таким уж благородным человеком она была. Юля принадлежала к тем женщинам, которые в юности выглядят старше и менее женственно, чем сверстницы, но в течение жизни они меньше меняются и к зрелым годам, наоборот, ещё остаются женщинами, когда их одногодки уже старушки" .

Она была преданной матерью двум своим сыновьям и верным товарищем своим друзьям. В борьбе за выживание не растеряла своего оптимизма, сохранила умный и добрый взгляд, приправленный иронией. Подтверждением тому служат строки из трактата, сочинённого

Юлией Катуниной к 45-летию окончания школы:

Сорок пять лет пролетело с того поворота… Наш девичий мир изменился почти досконально, И мы изменились настолько, насколько сумели Своё естество переделать в угоду мужьям, И свекровям, и детям, И прочим соседям по этому миру .

Но каждой запомнился миг раскрыванья цветка, Когда, как Дюймовочка, заново мир открывая, Мы распахнули глаза на несказанность света!

И пусть впереди (а теперь – позади) были жабы, И крысы, и даже слепые кроты, но ласточкой счастья Нас жизнь опахнула, хоть малость, хоть каплю… На тропочке той, что проложена в самом начале, Там жизнь начиналась.Так скажем СПАСИБО!

Той школе, тем людям, тем картам, тетрадям, И книжкам-обманкам, ведь книги всегда подвирают… Но Бог с ним, с враньём! Кто не лгал хоть невольно?

Но память на то и дана человеку, Чтоб БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ, не червем, не камнем .

Мы помним! И это великое счастье!

В заключение мне хочется привести отрывок из письма, написанного Юле Людой Агрэ 17 октября 1998 года. Оно не было отослано, так как в это время Юля была уже не в состоянии его прочесть и на него отреагировать .

"Милая Юля! Много лет в моём архиве я берегла два твоих рассказа и несколько стихотворений. И когда при отъезде пришлось отбирать самое любимое, самое для меня ценное, я не смогла с ними расстаться. Времена были крутые, и приходилось рисковать ради этого .

Эти стихи и рассказы и по сей день хранятся у меня в том виде, как я получила их от тебя: на ужасной бумаге, напечатанные на кошмарной машинке. Сохранились не только рассказы и стихи: прежним осталось и моё мнение о них. Мой любимый "Кокс" волнует и теперь, но если тогда я бы не смогла объяснить – чем, то теперь-то понятно: это было пророчество, предвиденье, предчувствие того, что висело в воздухе, наползало на нас, распад, горечь, страх и попытки "прорваться", преодолеть .

Как тебе удалось сделать это в коротком рассказе, такими скупыми средствами?

К "Гансу" у меня есть претензия: мне не нравится сцена избиения нашего героя. И не потому вовсе, что она нереальна. Она реальна, да ещё как! Конечно, лагерь охраняли отнюдь не толстовцы. Просто душа просит, чтобы это была история о пленном парне, который в обстановке всеобщего безумия и озверения нашёл для себя отдушину, полюбив чужого ребёнка. И мне жаль, что в незатейливый рассказ о встрече девочки и Ганса врывается мелодрама .

Я думала и думаю так сейчас, что рассказ был о терпимости, которая только начинала проклёвываться. Боже, каким чудом тогда казался Бёлль, уже не говоря о Ремарке… А стихито какие были!

Сижу в яичной скорлупе, Руками охватив коленки… Какие тоненькие стенки В моей яичной скорлупе… Да, талант – вещь необъяснимая, волшебная, в нём и заключена душа человека…" Гиват Зеэв, ноябрь 2002 г .

ЮЛИЯ КАТУНИНА

ПРО ГАНСА И КУКЛУ

К пленным только сначала относились со злостью. Потом, в конце войны, люди отошли и начали приглядываться к ним по-иному .

В 1944 немцы уже свободно ходили по Североямску, и только к вечеру их загоняли за проволоку. Около проволоки всегда стояли часовые. Часовые знали нас. Они разрешали нам брать у пленных деньги и покупать разную снедь и махорку .

Одного немца звали Ганс. Он смастерил мне куклу. Если ударить куклу по голове, она приседала, а потом снова выпрямлялась .

Другим детям он мастерил другие игрушки, а мне сделал эту куклу. Она и сейчас у нас. И мамин портрет, который нарисовал Ганс, тоже у нас .

Он висит на стене, над диваном. Мама купила ему рамку. Мама на портрете ещё молодая. У неё распущенные волосы, а в руках – цветы. Мама говорит – немецкая сентиментальность, – и улыбается .

В тот день светило солнце. В детстве всегда светит солнце. У меня сломалась кукла, и я побежала к Гансу. Я держала куклу в руке и бежала изо всех сил по траве, по кочкам, напрямик к колючей проволоке .

У прохода в проволоку стоял чужой часовой. Он, наверное, был здесь недавно. Он не знал про Ганса, про меня и про куклу. Он не знал, что кукла сломалась. Часовой увидел, как я бегу к проволоке и громко кричу, и испугался. Он мне тоже закричал: – Стой! – но он не знал, что делать, а я увидела Ганса. Ганс шёл по траве с той стороны проволоки и тоже видел меня, как я бегу, и увидел часового, и увидел, что часовой стал у меня на дороге, и тоже пошёл быстрее .

А часовой не знал, что делать. Я увидела, что мне не пройти, но остановиться уже не могла и проскочила у часового между ногами. Но он успел схватить меня. Он меня поднял на руках, он очень разозлился и кинул меня на землю .

Я так испугалась, что лежала и смотрела, и не могла встать, а Ганс подбежал с той стороны к часовому, вырвал у него ружьё и стал бить его прикладом. Тут выскочили другие солдаты и стали бить Ганса .

Они били его по лицу и сапогами .

Я поднялась и побежала домой. У нас в квартире жил начальник лагеря. Я раскрыла дверь к нему в комнату и стала кричать: – Ганс! Они убьют Ганса!

Мама услышала мой голос и вошла. Она объяснила начальнику, кто это – Ганс, и начальник надел китель и пошёл к проволоке… А те всё били Ганса .

Он пришёл и сказал им что-то, и они перестали бить Ганса .

Ганс лежал и смотрел на меня и на маму. И ещё он смотрел на начальника. А начальник кивнул Гансу головой, чтобы Ганс встал. И Ганс встал, хотя это было ему трудно, и снова посмотрел на начальника. Но начальник повернулся и пошёл. Но он что-то сказал солдатам, и они повели Ганса .

Я спросила, куда ведут Ганса, и мама мне сказала, что в тюрьму. Но что в тюрьме Ганс будет недолго, потому что будет суд .

На суде мы с мамой были свидетелями, и я сказала, что дяденька меня бросил на землю и что Ганс хотел только починить куклу. Гансу ничего не сделали. Они опять отпустили его за его проволоку .

А в 1947 году Ганс уехал домой .

Сначала он написал нам, что нашёл своих родных. Потом написал, что женился. Потом, что переехал из Дрездена в Восточный сектор Берлина, а потом перестал писать. Он был белокурый, совсем белый, и очень высокий .

А, может быть, он и не был очень высоким .

Я иногда собираюсь написать ему. Это бывает всегда, когда мама рассказывает мне или комунибудь про Ганса и куклу. А потом я забываю .

Может быть, я когда-нибудь напишу, ведь, наверное, он живёт на старом месте, а если переехал, так кто-нибудь перешлёт ведь ему моё письмо .

КОКС И ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ

Кокс такой обаятельный! Меня у Фишеров боялись ему показывать. За меня боялись, конечно. Я была совсем-совсем девчонка, ну почти что с косичками, и ничего-ничего не знала .

А Кокс такой лоб и так роскошно держится! Он самый красивый в городе .

И когда я его увидела, я прямо обалдела, я была вне себя и всё боялась, как бы кто-нибудь не заметил, как я вне себя .

А потом он оказался таким хорошим-хорошим. К нему всегда можно придти и рассказать всёвсё, и он всегда поможет, и с полуслова…, и никогда ничего не надо объяснять, а, главное,– объясняться .

Он никогда не сюсюкает, а прямо берёт за шиворот. Знаешь, не буквально, но берёт за шиворот, и не пикнешь .

А когда я жила на Литейном со своим художником… Ой, это чёрное пятно в моей биографии! Я ненавидела этого художника. Я орала на него ну, прямо как баба, сначала наедине, потом приятель его был, он жил с нами, у нас было две комнаты, потом у Фишеров я напропалую целовалась в коридорах с кем попало, а на него – ноль внимания. А он всё равно ходил за мной. Ой, я была такой дрянью с ним, такой стервой!

Ему говорили: – Колька! Она ведь на тебя плюёт!

Я приходила домой в два часа ночи, весёлая, а он сидел и ждал. И меня всё в нём раздражало .

Сразу портилось настроение. А он знал, что нельзя спрашивать, и всё равно спрашивал. А я нарочно не отвечала .

А когда он уехал на три дня в командировку, в Москву, Кокс эти три дня прожил у меня, на Литейном. И всё так хорошо было, а потом как будто ничего не было. И мы остались с Коксом хорошими-хорошими друзьями .

Совсем не так, как с этим художником. Когда я, наконец, от него отделалась, он ходил и везде рассказывал, и ко мне приходил опять .

А Кокс всегда держал мою марку, если кто-нибудь спрашивал обо мне – он всегда держал мою марку .

Я быстро… У меня такой глупый характер… Ну, в общем, так у меня получается… – я часто люблю. Но, к моему сожалению, очень скоро всё кончается. И когда кончается, я ненавижу того человека, он меня раздражает, как тот художник. А Кокс! О, Кокс – это что-то необыкновенное. Мы относимся друг к другу с большой-большой нежностью. И мы можем встретиться у Фишеров, потом он скажет: Пошли, и я иду. И всё. А потом снова долго-долго не видеться, то есть, видеться почти каждый день, но… понимаешь У Кокса всё в порядке: была жена, есть сын, платит алименты. Я после работы всегда прекрасно знаю, что меня ждут у Фишеров. Там совершенно определённые лица, мы все так примелькались. Все всё знаем. Мы чудно упиваемся на праздниках .

Но один раз у меня было сильнее всего. Может быть, ещё не всё прошло. Ему 40 лет, он много-много видел. Он мне говорит, что то, что заменяет мне ум, ему заменяет опыт. Он меня считает и дурой и умной. Я добилась его прохиндейством. Чем? Ну, я умею. Я пошла на всё .

На самую пошлость. И думала, что будет просто связь .

Мне хотелось! Так хотелось бы этого. Но оказалось, что мы как-то взаимно… Правда, вначале я вела себя, ну, совсем как дура. У него была женщина. У него, конечно, много было .

Но эта так любила его, что говорила: Ты всё можешь – это она ему говорила – с кем хочешь и как хочешь, но только не целуй никого .

Он мне рассказал это и спрашивает: – Ну а ты, малышка? А я была такая дура, ничего-ничего тогда не понимала и сказала ему: – Если кто-нибудь, то уж не я!

Ты представляешь! Я в это время была только с ним одним и ни с кем больше! А потом он уехал в командировку на две недели, а пробыл три. И я вначале думала, что с ума сойду. Это большой срок. А для меня он был громадный. И я сначала чуть с ума не сошла. А потом вдруг стало легче. Пришли Кокс и другие, а они хорошо утешают, и всё стало проходить. Всегда надо про запас держать кого-нибудь на такой случай. А то когда один, то и вправду можно с ума сойти .

И вот когда он приехал, меня прямо невозможно было поймать, ну совсем невозможно. И он стал оставлять у соседей записки, сначала нежные, потом любезные, а потом так: Людмила!

Он никогда меня так не называл, иногда – Милочка, как официально любовницу, а вообще, каким-нибудь чудным эпитетом. И я его по имени не называла. Как? Милый, конечно!

И вот он пишет: – Людмила! Тебя невозможно застать. Позвони мне сегодня от четырёх до шести или – ты представляешь! – или в любой другой день .

А я боялась, что Новый год он проведёт не со мной и потому не хотела с ним встречаться, а мы договорились с Коксом. И 30 декабря я не работала, и мы чудно с Коксом упивались. А наутро я Кокса прогнала, потому что знала, что он придёт, и я бы не допустила, чтобы Кокс прятался у меня в шкафу, хотя у меня большой-большой шкаф .

И он, правда, пришёл часа в два. На нём был такой чудный костюм – манжеты – не чёрный, и не синий, и не чёрно-синий, но такой чудный цвет, бабочка и ботинки, знаешь, такие узконосые-узконосые. А я ещё не причепурилась, только встала .

И вот он пришёл и говорит: – Ну что мы сегодня будем делать? А я уже договорилась с Коксом. И я не знала, что делать. И вот я мучила его до 11 часов вечера. Я хотела, чтобы он уже никуда уйти не мог, а самой в последний момент смотаться. Но мы всё же встретили вдвоём с ним Новый Год. Ведь это всё же большой праздник, и не хочется его кое-как .

А после Нового Года меня снова стало совершенно невозможно поймать. И сейчас он просто за мной бегает .

А у Фишеров так хорошо. И все там чудно ко мне относятся. Вот мне нужно было сменить комнату, так они все там с ног сбились. Я себя там так чудно чувствую. Они даже хором решали, за кого мне выйти замуж. Только трудно подобрать… Ой, я заболталась .

НИНА КОРОЛЁВА СТИХИ *** Горе, если бездомны старые, А Москва расцвела в блядях, Если мальчики гибнут в армии И торгуют на площадях .

Горе, если, дверями хлопая, В дорогое тряпьё одеты, Уезжают высоколобые Математики и поэты .

Уезжают сорокалетние,

О берёзах не сожалея:

Осмелевшее поколение – Немцы, русские и евреи .

Не прочитаны. Не услышаны .

Из своих одичалых стран С полусдвинувшимися крышами На удачу. За океан… В Калифорнии дышат розами, Сочиняют в Бершеве стих… Горе, горе безумной родине, Не любившей детей своих… 22 января 1994 г .

*** Когда-то мне сказал мой старый друг, Писатель-чукча Юрочка Рытхэу, Что он всегда мечтал построить дом Из красного чукотского гранита На берегу пролива на Чукотке, Чтоб можно было в нём писать и думать, Смотреть на океан и ждать друзей, И умереть не скоро… Я в ответ Ему сказала, что всегда хотела Построить дом на берегу реки Быстротекущей, светлой и холодной, Такой, как Оредеж и Оккервиль, А может быть пошире, скажем, Волхов, Из толстых и прямых сосновых брёвен Под черепичной крышей, чтобы в нём Широкое французское окно На мокрую лужайку открывалось И чтобы пахло летом и землёй .

И там бы я хотела с милым жить, С ним разговаривать и улыбаться Его словам, моим летучим мыслям О будущем, о детях, о стихах, И завещать, чтоб люди в домовину Нас положили рядом. Не сбылось .

– Ты знаешь, что такое домовина?

Не знаешь. По-чукотски всё иначе .

И твой отец увёз больную мать В сверкающую ледяную тундру И там её оставил звёздной ночью, Чтобы она без боли умерла .

Она всё понимала и смотрела Любимому вослед и стыла, стыла… И я вослед любимому смотрю

И стыну. Ничего уже не будет:

Ни дома, ни беседы, ни реки,

Ты помнишь, у Некрасова:

"А Дарья…" ЧИТАЯ "ГАМЛЕТА" Мне не был близок – не хочу скрывать – Домашний инфантильный мальчик Гамлет, Играющий на флейте духа – гаммы, Ревнующий стареющую мать .

Оставивший под ивою а саду Офелию, одну, без утешенья, Присвоивший себе права отмщенья, Доверенные Богу – и суду .

Пусть шекспирологи меня казнят, Скорей воспринимаю я как чудо Злодея мёртвый крик: "Не пей, Гертруда!" И руку, отнимающую яд… 9 июня 2001 г .

ПАМЯТИ МАТЕРИ, КЛАВДИИ ВАСИЛЬЕВНЫ МОРОЗОВОЙ

Ангел мамину душу на небо унёс, К двери рая её прислоня .

Я отныне закрыта для горя и слёз,

Ты больней не ударишь меня:

Ни изменой в любви, Ни болезнью в крови, Насылающей адский огонь .

Только детские души к себе не зови, Только детские судьбы не тронь!

11 октября 2001 г .

Пол скрипит. Наверно, встала мать Внука на работу поднимать .

Пол скрипит опять, – наверно, кот К мисочке позавтракать идёт .

И ещё любимые шаги… Но не видно в комнате ни зги .

Призраки со мной накоротке, – Боль-фантом в отрезанной руке .

18 октября 2001 г .

И девять дней прошло, и сорок дней .

Уже мой путь становится видней .

И не пугает старая кровать И комната, где умирала мать, И пыльное окошко в кисее, И шелестенье тихое в груди… Я знаю, что как старшая в семье, На роковой стою очереди… 24 ноября 2001 г .

...А дружба ценилась превыше родства .

Родители роли в судьбе не играли… Но право любить и другие права – Суда и своей устаревшей морали – Они сохраняли, как тайну, в душе, Они – обсуждали, они осуждали… Нет матери. Пусто в моём шалаше .

И я со свободою справлюсь едва ли… 15 октября 2001 г .

ПАМЯТИ ГЛЕБА СЕРГЕЕВИЧА СЕМЁНОВА

Между ямбов и пеонов, Вдохновенно некрасив, Глеб Сергеевич Семёнов Разбирает свой архив .

…Он писал в амбарных книгах, Чтобы каждая строка, Даже та, что косо-криво, Сохранилась на века .

Мало создал. Много правил, Выбирая каждый раз По законам высших правил Нешлифованный алмаз .

Он держал в кармане фигу, Отвечая палачу .

Но издал однажды – книгу И назвал "Плечом к плечу"… Наш учитель. Глеб Сергеич .

Свята память о тебе .

Ты, как новый Ходасевич, Слушал вой воды в трубе – И, вычёркивая строки, Рвал связующую нить, Суд истории высокий Не надеясь изменить… Смерти горестный напиток Пригубив, твердил в бреду, Что и он не вынес пыток В пятьдесят втором году, Проклял книгу – как неверный Шаг ко скошенному рву… Честь его спасти посмертно Он просил свою вдову… 9-10 февраля 2001 г .

*** В прошлом веке, в прошлом веке Мы с тобою родились .

Прожурчали, точно реки, В половодье налились, В луговине обмелели, Пробежали под мостом… Годы, месяцы, недели – Тихий выдох… а потом – В двадцать первом новом веке Будет юность к нам строга… Но таинственные реки Орошают берега… И за то, что мы навеки Со стихом сопряжены, Парапетами, как реки, Мы от бед ограждены, – От измены, от забвенья, От сердечных новых ран, – И поэзии смятенье, Точно волны в наводненье, Нас уносит в океан… В прошлом веке, в прошлом веке Мы с тобою родились, – И с поэзией, как реки С океанами, слились… 2 декабря 2001 г .

РАЗМЫШЛЕНИЯ НАД КНИГОЙ А.И. СОЛЖЕНИЦЫНА

"ДВЕСТИ ЛЕТ ВМЕСТЕ" Подробно в книге той разъяснено,

Как на Руси укоренилось пьянство:

Зерно переводили на вино И спаивали русское крестьянство Евреи-корчмари, народ губя .

И от похмелья чёрного зверея, Крестьяне проклинали – не себя, А корчмаря, конечно же, еврея, Что спаивал – под новый урожай, В кредит под дом, и в долг, и под расписку .

(У корчмаря, поди соображай, Помещик друг и до кагала близко.) И вот мужик – улыбка до ушей – Верёвку-петлю ладит повсеместно, А надо бы еврея – гнать взашей, А заодно и всё его семейство .

Так написал в записке для царя, Талантами почти что Богу равен, Негодованьем пламенным горя, Не кто-нибудь, а Гавриил Державин .

Евреям-землепашцам предлагал Он землю дать, причём надел не куцый .

(Еврея-землепашца ты видал? – Видал, конечно, – нынче и в кибуце!) А в те поры евреев не нашлось,

Желающих пахать на русском поле:

Торговый ум и русское "авось" Не совместились в сумрачной юдоли… А впрочем – так ли? Думаю – не так .

И без корчмы в России много пили .

Христианин-бедняк, еврей-бедняк – Одну беду друг с другом разделили .

Партнёрствовали – умные купцы, Поэты – без границ на свете жили, И Библию писали мудрецы, И ювелиры старые дружили, И музыканты, тему уловив, Писали посвящения друг другу… …Я провожаю друга в Тель-Авив, Я хороню убитую подругу, – Убитую в России, здесь, сейчас, У православной церкви, на рассвете, – Террор не разбирает – их и нас, Звоню своим в Израиль: "Как там дети?" Не различишь тревоги наших стран, Где рвутся бомбы, метя в человека!… …Я не пускаю внучку в ресторан… Ты просишь: "Не ходи на дискотеку!…" 23 августа 2001 г .

ЛИНА ГЛЕБОВА

СУДЬБА И ПОЭЗИЯ

О стихах Нины Королёвой Когда я оглядываю прошлое, наш широкий поэтический круг середины пятидесятых – начала шестидесятых, пытаясь сосчитать, кто за эти полвека остался в поэзии, – я вдруг понимаю, что таких имён совсем немного. И среди них имя Нины Валериановны Королёвой. Поэта, который не просто удержался в литературе, но именно в последние, такие нелёгкие для русской культуры годы, обрёл новое дыхание, вторую поэтическую молодость и судьбу .

Талант Нины Королёвой (члена ССП, автора восьми поэтических книг, из которых три вышли в свет в ленинградских издательствах до 1973 года, а следующие – уже только после перестройки в Москве) свободно и естественно вобрал в себя все разносторонние грани её жизни. Её детство и годы эвакуации прошли в сельской местности, и ей навсегда осталась внятной и близкой не только северная природа, но и деревенский быт, труд, мировосприятие .

И в стихах она сопереживает и колхозницам-вдовам, и девчонке из озёрного села, безответно влюблённой в красивого рыбака, и горожанке-фельдшерице, не сумевшей прижиться в деревне. Всё это Нина превращает в сюжеты своих коротких поэтических новелл, за лёгкостью слога пряча трагическое наполнение судеб Нету Вали Поминай как звали .

В нервную больницу взяли Валю .

Не прогнали. Камнями не били .

Люди на селе не полюбили .

Не рыбачка, вышло, не жилица .

Пришлая чудачка. Фельдшерица .

Но ещё в дошкольном возрасте, когда отца-хирурга пригласили работать в Ленинград, Нина вдруг увидела себя посреди прекрасного города, центра русской культуры. И она сроднилась с этим городом, посвятила свою жизнь изучению связанной с ним культуры. Окончив филфак Ленинградского Университета, она защитила диссертацию по творчеству Ф. Тютчева, затем был Кюхельбекер, а за ним – декабристы и театр, следовательно – пушкинская эпоха, золотой век русской поэзии. И эта поэзия становилась понятна ей изнутри, в истоках, судьбах, деталях. И всё это впитывала её собственная лирика. В стихах Нины Королёвой богатый русский язык, мелодии и интонации многозвучны и разнообразны. Здесь услышишь и частушку: "Лапоточки – пряники / Брали их торфяники", и припевку: "Осинушка, осинушка, /

Озёрная трава… / Меня просила Зинушка / В двадцать лет вдова…", и элегию:

Боязни полны и отваги Берёзы выходят ко мне .

Как будто бы жёлтые флаги Печалятся в тихой стране .

И ещё об одной особенности Нины Королёвой нельзя не сказать. И в стихах, и в поступках она всегда соприкасалась сердцем с социальной напряжённостью своего времени. Это Нина привела нас всех ("Можно я приду ввосьмером") в дом Ильи Захаровича Сермана и Руфи Александровны Зерновой сразу после их возвращения из лагеря.

Это она написала ещё в 56-м году: "А может быть – Инта засыплет вновь / Снегами всех со зрячими глазами…" Там были ещё и такие строки:

А я? Не с моего ли равнодушья Из жизни, словно с титульных листов, Их имена вычёркивали тушью?

Вместе с Ниной мы стояли на забитой молодёжью лестнице дома на улице Восстания 38, где проходил знаменитый судебный процесс над "тунеядцем и окололитературным трутнем" Иосифом Бродским. И это мимо нас провели Осю с заломленными назад руками, с опущенной головой прямиком к воронку, который доставил его в психушку .

Она почти не писала установочно социальных стихов. Социальной была её лирика.

Наверно, сегодняшнему читателю уже невозможно понять, почему именно политическими были такие её стихи:

По весеннему осиннику: тук-тук .

Это голый сук постукивал о сук .

Талым снегом, синим небом да леском На поля прошли колхозницы гуськом .

В тёмных, вдовьих одинаковых платках, – Этой – больше, этой – меньше сорока .

Крупным шагом, по-мужски, не семеня, Доля женская прошла возле меня .

Написанные в 59-м году, стихи говорили о том, о чём в литературе, а уж тем более в поэзии говорить не разрешалось. Мне самой доводилось слышать, когда мне возвращали очерк о героической, талантливейшей женщине только потому, что она была одинока: "Ну, зачем нам публиковать материалы о таких обездоленных!" Несчастных в Стране Советов не было! И любовь, конечно, могла существовать, но только к Родине, к партии, одобрялась ещё любовь к труду, ну и романтическая допускалась, но от неё обязательно следовало уезжать: на Север, на стройку, на войну… А вот полюбить человека, выйти за него замуж и остаться после института в Ленинграде, – это уже осуждалось как злостное преступление. Об этом и книги, и фильмы были.

А Нина писала: "Уезжаю, чтоб вернуться!" И ещё:

Милый, я купила стулья!

Отправляю багажом .

Я носила их, сутулая, Мозоли покажу… Она умела превратить в поэзию любую реальность жизни, быта.

И вдобавок придать им особое очарование, женственность:

Уложила в чемодане Сверху дочкины игрушки .

Со стены снимаю коврик .

Пусто. Лишь на спинке стула Оставляю дочкин свитер, Чтобы ей надеть в дорогу .

Или из другого стихотворения:

Шторы и не раздвигаются .

Летом здесь хозяин – ты .

На батонах развивается Плесень дивной красоты .

Я играю в Нину строгую, О хозяйстве говорю .

Я твои тарелки трогаю, Я вареники варю .

И может быть, именно благодаря этому обаянию женственности ей удавалось пробивать стихи в печать. Но едва ли не каждая подборка стихов, не говоря уже о книжках, проходила по краю дозволенного, по самому острию .

В начале семидесятых у Нины Королёвой уже было своё место в ленинградской поэзии. Она вела одно из самых крупных и успешных лито в городе – "Нарвская застава", ездила по стране с выступлениями. Её даже выбрали депутатом райсовета. И поэзия её развивалась, становилась глубже, многоплановей. Росло мастерство. И вдруг в один миг всё рухнуло .

В 1974 году она сочинила, а в 76-м опубликовала в журнале "Аврора" стихи о Тобольске, в которых были следующие крепко сбитые строки:

Но город, глядящийся в реки, молчит, осторожен .

Здесь умер слепой Кюхельбекер и в землю положен .

Здесь в церкви купчихи кричали, качая рогами .

Распоп Аввакум обличал их и бит батогами .

И в год, когда пламя металось на знамени тонком, В том городе не улыбалась царица с ребёнком… И я задыхаюсь в бессилье, спасти их не властна .

Причастна беде и насилью и злобе причастна .

И вот за это-то стихотворение Нину Королёву и отлучили от литературы. Злобно, мстительно, безоговорочно лишили права печатать стихи, выступать перед читателями, выезжать за рубеж. Отобрали лито. Вот так и по жизни Нины Королёвой прошёлся двадцатый век .

Стихи ложились в ящики письменного стола. Они делались всё более камерными, и их становилось всё меньше. Нина с головой ушла в литературоведение: Анна Ахматова – шесть томов комментариев, Зинаида Гиппиус, Гумилёв, Маяковский… В 1993 году она выпустила книгу избранного "Медленное чтение". Но уже и время было другое, и сама Нина стала другой. Следующей книги она делать не стала .

Но внезапно в 2000 году Нина вернулась в поэзию, выпустив в свет сборник "Соната-осень" – книгу неожиданную, яркую, яростную. Книгу, которая вобрала в себя и её личную трагедию и трагедию краха прежней России. Иные стихи в книге были нестерпимо горькими, – крик, плач, безумие, переплавленные в творчество, прорыв к свободе через отчаянье и ярость.

Она писала их мучительно, нередко не задумываясь над отделкой строк, употребляя дикие образы, вводя самые непоэтические словосочетания:

И очутиться в нищенской больнице В палате на двенадцать человек Без простыней, сиделок и лекарства… ("Соната-осень", с.75) А Родина – тает. И вьюгой её замело .

И мелом очерчены трупы людей на асфальте .

(Там же, с.12) В чеченских селениях русский солдат Давно уже больше не друг и не брат, – Он русский наводит порядок На танке меж выжженных грядок .

(Там же, с.17) и даже сленг – "с полусдвинувшимися крышами" .

И вдруг эти стихи оказались зеркалом, экраном той самой постсоветской России, которая оставила своих слабых, не способных ухватить кусок в новом бытии – за пределами возможности существования. Стихи сложились в трагический дневник разрушенной семьи на фоне разрушенной страны. Следом новые сборники, один за другим .

Нина Королёва вернулась в литературу. Но тут её настигла наша общая беда. Независимо от того, минула наша собственная жизнь или нет – рухнула общая прежняя жизнь, рухнула со всеми ожиданиями, надеждами. Где наш читатель? Каков числом? Стихи не раскупают .

Может, у нашего читателя просто нет денег на книги? Где же выход? И существует ли он вообще?

Нина Королёва видит этот выход в обретении стихами долгой жизни. Надежда естественная, и тем не менее не очень-то надёжная. И всё-таки что-то можно предчувствовать, предугадать .

И мне представляется, что если бог времени, взвешивая стихи на своих чутких весах, берёт за меру подлинность чувств, отсутствие иллюзий, совпадение строки с прожитым и пережитым, то среди стихов Нины Королёвой он найдёт что отложить .

Иерусалим, октябрь 2002 г .

ГЕРМАН ГУРЕВИЧИЗ ЛЕГЕНД "ЛЕНЭНЕРГОРЕМОНТА"

На этом предприятии я почти двадцать лет набирался профессионального и жизненного опыта. Для непосвящённых: не чайники-утюги мы ремонтировали, а оборудование на электростанциях всего Северо-Запада СССР – от Эстонии до Коми АССР и Кольского полуострова .

Сплошные командировки. Поэтому и кадры в нашей конторе при текучести выше средней сохраняли повышенный процент алкоголиков, алиментщиков. Не каждый же согласится мыкаться по грязным общагам ради командировочных 2.60 в сутки. Иногда, правда, и на квартирных кое-что имели. Скажем, на проживание в областном городе без предъявления квитанции полагалось 90 копеек в день. А общежитие при электростанции стоило 7.80 в месяц. Это же почти двадцатник навару! И, понимать надо, ни алименты, ни налоги с командировочных не взимались. Отсюда и кадровый состав такой своеобразный. И личности встречались мне вполне легендарные, герои и творцы легенд…

ЛЕГЕНДА О ТРЁХРОЖКОВОЙ ЛЮСТРЕ

Мой герой, слесарь шестого разряда Костя Пастушенков не мелочился. В Петрозаводске, например, мы с ним жили в лучшей гостинице города, каждый в своём персональном номере .

Мне этот номер оплачивался по положению, как прорабу, а Косте – потому, что с ним наше начальство предпочитало не связываться .

Гостиница – не Хилтон-Шератон, но в номере – и стол, и шкаф, и умывальник. И люстра трёхрожковая. Почему-то, правда, и у меня, и у Кости только с одной лампочкой. Причём тускловатой, свечей на шестьдесят, не больше. По этому поводу Костя и обратился к администратору, мол, недостаточная освещённость, газету даже не почитать. Надо бы хоть ещё одну лампочку добавить. Ему пообещали: завтра – электрик в утро работает. А назавтра объявили, что нет у них лишних лампочек .

Костя возмущался, я его успокаивал: – Ты пойми, трёхрожковую-то люстру повесили, когда Петрозаводск был столицей Карело-Финской союзной республики, а лампочки теперь отпускают по нормативам для автономных республик. И анекдот ему рассказал о том, что Карело-Финская ССР имела право на существование, покуда в ней кроме сотни карелов оставалось ещё два финна: Финкельштейн и фининспектор. А в 1956 году выяснилось, что это один человек, и Карело-Финскую союзную понизили до Карельской автономной. Костя порадовался нашей мудрой национальной политике и вроде бы успокоился, смирился. Но не совсем, и на следующий день принёс с электростанции вывернутую в каком-то подсобном помещении лампочку на сто ватт. Вкрутил её в гостиничную люстру, и теперь он мог читать даже лёжа в кровати. Но недооценил Костя местных администраторов, их принципиальность в борьбе за экономию лампочек и электроэнергии. Через день, придя с работы, Костя увидел в люстре по-прежнему одну тусклую казённую лампочку .

Однако и администрация гостиницы сильно просчиталась. Может, они решили, что сто-ваттную лампочку Костя купил в магазине и перед новыми тратами остановится. Или надеялись, что он им каждый день будет приносить новую лампочку. Или приготовились уже выселить наглеца из гостиницы, если придёт качать права. Ну до чего ещё могли додуматься провинциальные недотыкомки из руководящего звена ниже среднего уровня! А Костя, что называется, завёлся

– появился случай "оттянуть начальничков". Это было его хобби .

В машзале ТЭЦ вывернул Костя трехсотваттную лампу и у себя в гостинице засадил её в патрон, предварительно смазав резьбу бакелитовым клеем. А клей этот используется для герметизации подшипников турбин и держит разъём при температуре четыреста градусов .

Вечером следующего дня Костя обследовал люстру. Его лампа, конечно, была на месте, а на патроне виднелись свежие царапины и вмятины от плоскогубцев. Само собой, перед техникой большой энергетики гостиничный электрик оказался бессилен. А Костя идёт к администратору, стучит кулаком и с вольфрамом в голосе требует директора. И выступает уже перед небольшой аудиторией: коридорная, администратор, директор и крайне заинтересованная кучка постояльцев .

– Вы что думаете, если я рабочий, надо мной издеваться можно!? Я просил добавить шестьдесят свечей лампочку, а вы мне прожектор поставили. Мне что, прикажете у себя в номере синие очки надевать!? Да я в обком, в центральную "Правду"… Директор не всё понимает, но извиняется, оправдывается, мол, электрик – пьяница, не выполнил указаний, всё перепутал, будет наказан… Дал Костя себя уговорить, переселился в другой номер, не хуже. И со всемя тремя лампочками нормальной мощности .

Ну и я воспользовался завоеваниями рабочего класса. Получил и в свой номер вторую лампочку. Сказал только администратору, мол, Константин Васильевич посоветовал лично к вам обратиться .

ЛЕГЕНДА О МЯСНЫХ ТАЛОНАХ

Герой её – тот же Костя Пастушенков. И теперь я просто обязан сообщить о нём дополнительные сведения. В те легендарные времена было Косте лет сорок. При росте чуть больше ста семидесяти сантиметров весил он под сто кило. Фигура не атлетическая, но крепенькая. И лицо хорошее, открытое. Только вот зубов многих не хватало, в том числе и передних. Ясно – не кариес был причиной. Я предполагал, что потерял он зубы, когда срок отбывал. Но первые потери у него произошли непосредственно до того .

Срок получил Костя как борец за справедливость и равноправие. Отодвинул милиционера, который хотел взять бутылку без очереди. А тот оказался на ногах нестойким и, попятившись, высадил стекло в витрине магазина. И при этом поцарапался осколками. До крови. Царапины ерундовые, и сам пострадавший вызвал не скорую помощь, а милицейский наряд. И ещё до составления протокола два зуба у Кости выпали .

Все эти позапрошлые неудачи ни на характере, ни на привычках нашего героя не отразились .

И выпивал он в свою меру, и покушать любил. Как-то на спор (на бутылку) скушал двадцать порций столовских пельменей. А когда оппонент попытался усклизнуть от расплаты и стал канючить, что вот в трёх порциях не по десять пельменей было, а только по девять, Костя, ко всему начальству принципиально неуступчивый, тут без спора принял ещё одну, двадцать первую порцию .

После такой преамбулы можно приступить к теме, объявленной в заголовке .

Петрозаводск хоть и оставался столицей автономной республики, но уже с начала 80-х годов мяса на прилавках магазинов не видел. Положим, ещё много чего не видел, но сейчас – о мясе. Трудящимся города выдавали талоны, на которые им по месту работы отпускались мясопродукты. И приезжавшие в командировку больше, чем на месяц, тоже получали мясные талоны. Ребята наши на свои талоны немедленно отоварились в ТЭЦовской столовой – по две килограммовые банки свиной тушёнки получили. А Костя, человек самостоятельный и запасливый, привёз из Ленинграда любительской колбаски, которую (дело было зимой) благополучно сохранял, вывешивая за окно в кастрюльке, потому как пластиковый пакет местные голодные вороны расклёвывали в момент. Через неделю колбасу эту Костя прикончил и заявился со своими талонами в столовую.

И слышит:

– Что же вы сразу не получили как все? Кончилась тушёнка .

– Не понял, – удивляется Костя. – Тушёнку вы получили по количеству талонов. Вот мои талоны, проверьте, может, они поддельные?

– Нет, – отвечают, – талоны настоящие. А тушёнки нет .

– А где же она? – интересуется Костя .

– А съели, – ухмыляется обнаглевшая на общепите заведующая столовой .

– А можно узнать, кто съел мою тушёнку Тут последовал обмен очень энергичными с обеих сторон репликами. Напоследок пообещал Костя и тушёнку из неё вынуть, и душу, и ещё кое-что. И вообще навести порядок. Завёлся мужик .

Директор ТЭЦ, казалось бы, заинтересованный, чтобы Костя спокойно ремонтировал его турбину, ничем помочь не мог, поскольку столовая подчинялась не ему, а рай-пыр-мырпищеторгу.

Но сочувствие выразил и, прощаясь, посетовал:

– Ну почему, товарищ Пастушенков, вы не взяли тушёнку со всеми вместе?

Друзья-приятели из Костиной бригады тоже оказывали ему моральную поддержку, – мол, тушёнка та была так себе, слишком жирная, не много он и потерял.

А при обсуждении ситуации без участия потерпевшего в бригаде возобладало мнение (привожу его в ослабленном варианте):

– Не фига было выпендриваться, брал бы сразу, как все!

А Костя пошёл записываться на приём к первому секретарю ЦК КПСС всей Карельской республики. И буквально через два дня был принят, не первым, конечно, а вторым секретарём. Или даже третьим, один хрен .

– Я вас внимательно слушаю, товарищ Пастушенков, – выговорил приветливый секретарь, кося глазом в список на столе .

– Я слесарь шестого разряда, рабочий из Питера, – начал товарищ Пастушенков, – командирован для капитального ремонта турбины Петрозаводской ТЭЦ. Чтобы обеспечить ваш город теплом и светом… И дальше: про талоны, про хамство завстоловой и о своём заветном желании узнать, кто, персонально, съел его тушёнку .

Секретарь понял, что перед ним представитель даже не ленинградского, а именно питерского пролетариата, который в семнадцатом году… И тут же позвонил по телефону в одно место, в другое… После третьего звонка, не опуская трубочки, говорит:

– Тушёнки, действительно, нет. А колбаса вас устроит?

Костя, помедлив, дал согласие .

– Устроит… твёрдокопчёная .

Ещё вопрос в трубку и: – Всё в порядке. Пойдёте с вашими талонами в магазин № 1 (это в Петрозаводске был вроде Елисеевского в Москве), получите согласно нормативам .

И секретарь, демонстрируя государственный подход, ещё поинтересовался, как идёт ремонт на ТЭЦ. А под конец даже поделился с тов.

Пастушенковым своим партийно-житейским опытом:

– Надо предупреждать все возможности конфликтов. Вот конкретно ваш случай – взяли бы тушёнку сразу, как все, и не было бы проблемы .

Празднуя торжество справедливости, мы с Костей закусывали майкопской твёрдокопчёной .

А когда бутылка опустела, Константин Васильевич мой загрустил и подвёл итог:

– Вот народ задроченный. Все. Снизу доверху и обратно. Что работяги наши, что сука эта столовская… и директор ТЭЦ, и тот секретарь моржовый из ЦК – все, будто по одной бумажке: "Надо было сразу брать, как все!" И облегчил душу многоэтажным и вроде бы безадресным выражением. После чего, как бы советуясь со мной, произнёс:

– Сходить, что ли, ещё за одной?

2000, Арад

О ВИКТОРЕ БЕРЛИНЕИз воспоминаний "На Путиловском заводе запороли конуса"

В 1957 году на Кировский завод пришли по распределению девять выпускников Политехнического института. Четверых отдел кадров направил в КБ, а пятерых в цеха, так сказать на производство. Четверо первых были русские, а пятеро остальных – евреи. Тогда мы как-то не подумали объяснить такое распределение стремлением руководства завода подтянуть процентное содержание евреев в цехах до уровня КБ. Виктор Берлин, один из пяти, попал в сварочный цех. Там он и работает до сих пор. Лет за десять вырос до начальника технологического бюро цеха. А выше не пошёл. Хотя вакансии появлялись часто .

Не только из-за анкеты, но и из-за характера. Начальник цеха должен распределять премии, отпуска, наказывать, увольнять. Это не для Виктора .

Он работал добросовестно и безотказно, а также принимал участие в общественной жизни .

Уже через пару лет Виктора выбрали в товарищеский суд цеха. А ещё через некоторое время Виктор Берлин (беспартийный, еврей) стал председателем товарищеского суда всего Кировского завода (более 50 000 трудящихся). Этот общественный орган не имел такого значения как партком или местком. И потому выборы в этот суд не контролировались сверху очень уж строго… но всё-таки! Я работал на Кировском всего 5 лет, и не знаю, как это в точности было. Но я знаю Виктора. Был он патологически честен и не мог соврать, слукавить даже в мелочах: чувство справедливости было у него в крови. Я думаю, что перед его "детской" прямотой терялись самые прожжённые партийные и профсоюзные деятели .

В своей наполовину шахматной поэме Виктор приписал себе второй разряд. Но был-то у него первый. Играл он за команду своего цеха. И вот один шахматный эпизод с его слов. В команде должна была быть одна женщина, а в сварочном цехе не нашлось ни одной шахматистки. Виктор без особой надежды вывесил объявление, приглашая женщин в шахматный кружок. К его удивлению пришло около десятка женщин, все в возрасте от 30 до 40 лет. И что его совершенно потрясло и растрогало: почти все матери-одиночки, у которых росли сыновья. И женщины после восьми часов нелёгкого физического труда приходили учиться шахматам с одной целью: научить потом своих сыновей, чтобы играть и общаться с ними… Да, были женщины в русских селеньях даже в советские времена .

МАРК ВАТАГИН

Птенец гнезда Глеба Семёнова, я рад выступить в этом альманахе со стихами тех времён, о которых так хорошо написала Людмила Агрэ в первом выпуске "Гнезда" (1998) .

Стихи эти я читал на студенческих обсуждениях, на вечеринках. (Много позже, когда начал печататься, никому их не предлагал; в своё время на занятиях литобъединения в Лесотехнической академии поэт Елена Рывина назвала их "слишком камерными"). Но любопытны они тем, что их вместе с несколькими другими моими стихотворениями читал Борис Пастернак, на них он откликнулся своим знаменитым письмом (об этом письме пишет Людмила Агрэ в упомянутом очерке "Взгляд взыскательной любви"), они дали поэту повод сказать столько добрых слов обо мне. ("Бог и природа не обидели Вас. Ваша тяга к художественному выражению не заблуждение. Некоторые попытки Вам удались. Элегическая нота Ваша располагает к Вам, в Вашу пользу".) Это письмо 1955 года, написанное вскоре после завершения "Доктора Живаго", – завещание Пастернака, послание его молодым поэтам .

Евгений Борисович Пастернак в 1980 году, когда составлял Собрание сочинений Б.Л .

Пастернака, Пятый его том – "Письма", сказал мне, что, на его взгляд, это самое интересное письмо во всём эпистолярном наследии поэта. Письмо имеет историю, и начинается она вот этими юношескими строчками .

М. Ватагин Москва, 2002 .

СНОВА ТЫ

Татьяне Шифф Снова ты. Я себе и представить не мог… И к чему вопросы?

Ты сидишь, закутавшись в тонкий дымок папиросы .

Точно так же темно. Но зачем вспоминать?

Пустое .

А в соседней комнате танго опять стонет .

Я молчу и слушаю этот стон угрюмо .

Почему в ушах надоевший звон рюмок?

Отвернулась, рассеянно смотришь в окно, в темень .

Ты со мной, а мыслями ты давно с теми .

Так недавно, всего только год назад расстались .

А в тебе от прежней только глаза остались .

Ну скажи хоть что-нибудь, не молчи .

Да, другая .

Кто тебя курить научил, дорогая?

"Тоже он". – Вот и всё, что я слышал. И пусть .

Надо, значит .

А по комнате ходит усталая грусть, танго плачет .

А по комнате бродит, шатаясь, тоска осторожно .

Значит, надо прощаться. Ну что же, пускай, это можно .

Это можно – без слов, без обид, без забот, не печалясь .

Мы с тобой и так уже год не встречались .

А ветер надрывался, выл И налетал на фонари И с набережною Невы О чём-то говорил .

Бежали листья, семеня, И их кружило и несло, И долетали до меня Обрывки тихих слов .

Я этих слов не разбирал – Мешала вздохами Нева, А голос ветра замирал И снова оживал .

Куда я шёл – не знаю сам, Переходил через мосты… Во мне звучали голоса .

И, как обычно, – ты .

И вспоминалось то окно, И звуки танго за стеной, И было дымно и темно, И ты была со мной… А ветер надрывался, выл И налетал на фонари, И с набережными Невы Всё так же говорил .

Спелые кисти малины, Жгучие листья крапивы… Как ожидание, длинный День зацепился за ивы .

День без конца, без начала .

(Нет и не будет ответа .

Раньше ты тоже молчала) .

Солнце застряло меж веток .

Лес расступился. Опушка .

Снова малина, крапива .

Солнце у ели в макушке .

Может быть это красиво .

Снова река, снова ивы .

(Ты ничего не сказала) .

Ветер опять торопливый – Ветер сегодня с вокзала .

Вместе в лесу – да ведь это Вряд ли когда и приснится!

Ветки и синь, сколько света Бьёт сквозь листву и ресницы!

И тишина. И ни слова .

(Нет и не будет ответа) .

Снова крапива и снова Вереск и веники веток .

МОЙ ГОРОД Кварталы молчанья серели, Теряла узоры ограда, Прохладные волны сирени На улицу плыли из сада .

Дремали антенны на крышах, Бежали к Неве без оглядки Ступени. Ни звука. Лишь Вяткин Смеялся. И тот на афишах .

А где-то вдали силуэты Скользили легко и бесшумно, И думалось мне: то поэты По городу бродят бездумно .

Кварталы молчанья серели, И к пене ступени бежали, А тучи – мазки акварели – Совсем неподвижно лежали .

Я в этот пыльный день дышал Сырой лесной прохладой И по тропинке не спеша Беспечно путь прокладывал .

А к вечеру в туман залез Глубокий и белесый, И это был уже не лес, Не лес, а перелесок .

Часов хотелось не считать, Но время вышло скоро – Коловращенье и тщета Меня тянули в город, А город – это уйма дел, А город – это мой удел, У дел я или не у дел – Он мой, он мой без спора .

ЛИНА ГЛЕБОВА

ВЗРЫВ Маша приехала из Америки полумёртвая. И не переставая, повторяла: "Мама, как же хорошо у нас дома, как хорошо у нас в Израиле". Но чтобы дома и в Израиле было хорошо, – нужны деньги. И не наше с отцом пособие, а действительно – деньги. Где взять? И тут на меня свалилась работа. Её предложили телефонным звонком из амуты по уходу за престарелыми:

"Нужна помощь пожилой израильтянке американского происхождения Рут Гершкович .

Только у неё ни одна помощница не уживается". Последняя фраза насторожила. Но я решила рискнуть .

Жила Рут в самом центре колониального Иерусалима, на узкой и мрачноватой улице Хелени ха-Малка. Мрачноватой потому, что одну сторону улицы составляла старая, замшелая каменная стена, некогда ограждавшая первую русскую колонию, а другую – приземистые, похожие на древние сундуки дома прошлого века. На втором этаже одного из таких сундуков, совсем рядом с радиостанцией "Коль Исраэль", сыгравшей некогда заметную роль в моей жизни, и располагалась квартира Рут. Второй этаж – он был совсем не виден снизу – когда я поднялась по лестнице, оказался необыкновенно просторной крышей, на части которой разместились квадратом четыре квартиры с двориком и садом посредине .

Рут Гершкович, высокая, голубоглазая, с чуть желтоватой, усталой кожей, с точёным, саксонским носом и пышной волной высоко надо лбом уложенных, серебряно-седых волос глянула на меня насторожённо и сурово. Она тут же сделала мне предупреждение, категорично заметив, что в её доме – есть я не должна: "Готовить вы будете для меня, а не для себя" .

И широкие рукава её свободного, похожего на ночную рубашку платья то и дело взлетали, когда, неодобрительно поглядывая на меня, она взмахивала своей палкой красного дерева с большим серебряным набалдашником. И хотя вид палки меня несколько и смутил, я всё же нисколько не обиделась, а напротив, охотно с ней согласилась .

– Конечно, милая Рут, я и всегда стараюсь есть поменьше, ведь в нашем возрасте так легко вконец испортить фигуру, не правда ли?

Рут выслушала меня, кивнула согласно и отложила в сторону свою палку с набалдашником .

А через минуту она вновь обратилась ко мне, на этот раз уже более снисходительно и даже доверительно:

– Посмотрите, пожалуйста, на эту личность между часами и письменным столом – как вы полагаете, она реальная или нет? А если не реальная, то как я могу быть уверена, что это именно так?

С явным удовольствием я отвечаю на этот вопрос, правда, несколько фантастичный, ибо в комнате нас только двое: "Милая Рут, разве так уж важно, реальная эта личность или нет. Нас в жизни окружает столько людей, которых мы воспринимаем реальными, а они уходят от нас, исчезают из жизни – ничего не оставляя, никакого следа. Реальными они были, нет ли – как полагать?" Рут задумывается, она уже забыла о своей палке, и та скатилась куда-то под диван .

Госпожа Робби, которая опекает Рут и каждое утро проверяет по телефону, вовремя ли я пришла, повесила на стенку график приёма лекарств.

Рут глотает таблетки не очень охотно:

– У меня ничего не болит, – объясняет она, – у меня нет никакой болезни. У меня болит моё Я. Мы приехали сюда из Америки. Жили на Манхеттене. А потом папа увёз нас. Он повторял: "Италия, настоящая Италия. Мы сионисты. Мы должны жить на этой земле. О, это будет великая страна, она поведёт за собой всё человечество! Укажет путь народам всего мира!" Народам мира! – Рут смеётся. – И вот мы поселились в Израиле .

Всё правда. Мне рассказывала госпожа Робби, что Рут много лет служила в Сохнуте, двадцать пять лет представляла Сохнут во Франции. Спасала, перевозила эфиопских евреев .

А потом вдруг отгородилась ото всех в своём, перекрытом для прочих людей мире .

Работы у Рут немного. Правда, я приезжаю к ней ранним утром, отправляюсь в магазин, аптеку, ловлю такси и отвожу Рут в больницу для проверки зрения в самые жаркие часы, в какие обычно не выходят из дому. Но в самой квартире прохладно, полно воздуха, света, и птицы свиристят и щебечут в маленьком садике .

После завтрака я открываю книжку сказок Киплинга. Рут слушает охотно, смеётся, переспрашивает. Засыпает она внезапно. Прямо в кресле. Уронив голову на грудь .

Я откладываю книжку и выхожу на крышу. Солнце висит над садиком в синем-синем близком небе. Таком близком, что кажется – до неба можно дотянуться рукой. Встать на цыпочки и вытянуть руки. Верхушки кипарисов из парка радиостанции "Коль Исраэль" торчат прямо над крышей. Я уже знаю всех, кто живёт на крыше в других квартирах. Сразу над лестницей – польский еврей, бывший адвокат. Он выходит из квартиры, когда кончаются мои рабочие часы, ставит кресло и поджидает, когда я буду проходить мимо. Он просит меня помочь и ему. Ему трудно самому принять ванну. Но нужно, чтобы я мыла его не мочалкой, а руками. Ну – ясное дело… Напротив квартиры Рут живёт молодая религиозная семья: белая ограда, свой садик, качели, велосипеды… Раненько утром вся семья расходится по своим делам-заботам, я встречаю их иногда, когда поднимаюсь к Рут .

В квартире напротив адвоката – мать с неженатым сыном. И эта квартира по утрам заперта .

Тишина, одиночество – лишь порханье да шорохи в кустах бугенвилей аккуратно подстриженного и тщательно политого садика. И в этой тишине легко всплывает моя другая жизнь, незабытая и неизбывная .

В последние годы в Москве у нас с мужем был свой кооператив: издательская и культурная деятельность. Под эту деятельность мы арендовали старинный, украшенный росписью и колоннами особняк в центре города у метро "Таганская". Когда в Москве проходила первая декада израильской культуры, израильтяне заполонили особняк. Кого у меня там только не было! Руководители Сохнута и Джойнта, преподаватели иврита, израильские певцы, писатели, музыканты, был и руководитель русского отдела радиостанции "Коль Исраэль". Он говорил по-русски, и мы с ним подружились. Тогда-то я и стала корреспондентом "Коль Исраэль" по Москве. Ко мне звонили из Израиля, интересовались событиями, моим мнением… И когда я приезжала в гости в Израиль, а приезжала я дважды, второй раз уже к Маше, которая уехала в Израиль одна, не дожидаясь нас с мужем, – я работала на "Коль Исраэль". За мной присылали машину, известный журналист приветливо показывал мне студии… Меня слушали. Иные ещё и сейчас поминают те выступления, будто именно они оказались тем последним толчком, который подвигнул их к репатриации. Тогда по "Коль Исраэль" говорила я и другие вещи, говорить которые никак не стоило, учитывая, что мне предстояло вернуться. Но дорвавшись до свободного эфира, я не смогла сдержаться. Я говорила о "Памяти", о стремлении сеять рознь и войну, о надвигающемся мраке и хаосе и о том, что всё это – дело рук коммунистов. Я называла адреса райкомов партии, где находились центры руководства "Памятью". Я говорила всё это, совершенно позабыв, что мы-то с мужем сами живём под властью этих райкомов. Но я чувствовала себя в Израиле такой защищённой .

Когда я вернулась в Москву, ешё в Шереметьеве, чекист в кабинете паспортного контроля, заглянув в мой документ, оглядел меня протяжно и пристально, спросил с подтекстом:

– Так это были вы? Сколько же они вам заплатили?

Беда встретила меня сразу на пороге дома. Муж объявил мне, что наш кооператив больше не существует: была ревизия, нашли ошибки, сняли со счёта всё, что там было, действие счёта приостановили, покуда не выплатим весь штраф, а это ещё четыреста тысяч. А как выплачивать, если нельзя работать?

И вдруг я вся похолодела – на нас долг! Такой огромный долг! Кто же нам теперь выдаст загранпаспорта, покуда мы не рассчитаемся с налоговой инспекцией!

Мы были обречены застрять, сгинуть заживо в этой Москве, в этой безысходности, бездействии, безденежьи, бесправии. А Маша, у которой давно уже кончилась её корзина абсорбции, обречена погибнуть там .

И вдруг нежданно-негаданно я достаю из почтового ящика официальный конверт, а в нём – разрешение на открытие малого предприятия. Когда только-только появились сообщения о малых предприятиях, мы с мужем решили, что там условия лучше, чем в кооперативе, – и послали документы. Мы уж и думать забыли об этих бумагах – и вдруг официальный конверт, а в нём разрешение. Значит, мы сможем работать .

Когда через несколько месяцев мы принесли нашему налоговому инспектору квитанции об уплате штрафа, он помертвел. Он был просто уничтожен .

– Откуда деньги, – шипящим шепотом спросил он, – где взяли?

– Делать нечего, – отвечал простачком мой муж, – надо – значит надо .

Мы разделались с долгом. Получили соответствующие бумаги и как на крыльях, совершенно счастливые, отправились в ОВИР. Я не помню сейчас ни имени, ни фамилии той сотрудницы, что принимала нас в тот вечер, только разворот плоской фигуры, то ли к нам, то ли от нас, да шестимесячные кудряшки, да ещё взгляд помню, какой-то скучающий, скользящий, который она быстро отвела, говоря протяжно и в тон, будто радуясь вместе с нами: "Это очень хорошо, что вы вернули деньги, но всё-таки и сумма у вас не очень крупная. А то ведь встречаются председатели кооперативов, что должны не какие-нибудь четыреста тысяч, а по три миллиона, и долг-то не на кооперативе, а прямо на них. Вот полюбуйтесь". И тут она открыла какой-то ящичек, один среди прочих, и вытащила из ящичка карточку, которую нам было и протянула. И вдруг, глянув, ахнула изумлённо, будто и не притворно совсем, такие там работали обученные люди .

– Да ведь этот председатель и есть вы! Это на вас долг три миллиона .

Как мы не умерли там в ОВИРе, прямо у официальной стойки? Не знаю. Но у мужа хватило самообладания ещё и ответить .

– Имя моё, а долг ко мне отношения не имеет. Откуда вы эту бумагу взяли?

– Как откуда? Да вот письмо! От вашего налогового инспектора. – Она так сочувствовала нам .

Спас нас мой друг писатель Игорь Дуэль. Он дал мне адрес полулегального филиала Джексоновского комитета по защите прав человека, который занимался именно отказниками .

Мы нашли этих славных ребят. И разом всё переменилось. Перед уютным особнячком нашего районного налогового управления остановилась, круто затормозив, американская машина настоящего американского корреспондента. И вот этот корреспондент заявил, что если дело не будет разрешено немедленно, то он, то есть корреспондент, передаёт этот случай на рассмотрение американского сената, а тем временем будет приостановлено продвижение в страну гуманитарной помощи. После такого заявления начальница заперлась в кабинете и с кем-то долго совещалась по телефону. Потом вышла и распорядилась, чтобы письмо с извинениями за допущенную ошибку было передано незамедлительно .

На следующий день мы получили свои загранпаспорта. А через неделю уже летели в Израиль .

Мы победили…

– Я бы хотела уйти на край света, но только не знаю, как туда добраться, каким путём? Вы случайно не знаете кого-нибудь, кто бы там уже побывал? – спрашивает Рут. Она тоже вышла в садик и озабоченно поправляет погнувшийся куст. Но ясные голубые глаза её в то же самое время вглядываются с пристальным интересом во что-то иное, мне невидимое, недоступное .

Как безжалостно обрубает жизнь связи с человеком, как неумолимо отторгает его. Рут никто не звонит, никто её не навещает. Где её дети и были ли они у неё? И вообще была ли эта красивая, властная женщина замужем? На стенах нет ни единой фотографии. Да и во всей этой большой квартире царит странная пустота: мебель есть, хорошая мебель, но никаких вещей, создающих уют, комфорт, выражающих вкусы хозяина – голо. И в большом шкафу в спальне, куда я заглянула, – не оказалось ничего. Ни единой вещи. Должно быть прихватил, уходя, кто-то из моих предшественников. Я показываю пустой шкаф госпоже Робби, та качает головой и начинает приносить блузки, юбки, платья, жакеты – не новые, но добротные, отутюженные вещи. Рут примеряет их, рассматривает, но с каким-то холодным отчуждением. Вещи её не интересуют. А что интересует?

Я смотрю на часы. Время уходить. Но мне хочется до ухода накормить Рут обедом. Я рада, что она привязалась ко мне, слушается меня. Вчера даже вымылась в ванной и согласилась пойти в салон, уложила волосы. Хотя всего несколько дней назад, когда госпожа Робби повела речь об этом, Рут натянула плащ, криво застегнула пуговицы и потребовала, чтобы я отвела её к адвокату. К хорошему адвокату, который много лет защищал права всей их семьи .

Она сейчас вспомнит имя и фамилию, а телефон я смогу узнать через справочную.

А если я этого не сделаю, она всё расскажет отцу:

– Папа и мама приходят ко мне каждый вечер, и я говорю с ними обо всём!

Нет, я не хочу, чтобы Рут жаловалась на меня отцу. Я остаюсь накрывать на стол и кормить её обедом, не рассчитывая получить за это дополнительную оплату. Я и так полагаю, что зарабатываю у Рут приличные деньги. Но где они, эти деньги? Не успеваю получить чек, как от денег ничего не остаётся. Какая же это непростая бухгалтерия – прожить и помочь выжить своему единственному ребёнку .

Странное ощущение преследует меня в этой иерусалимской действительности. Отсутствие времени. Кажется, только вчера приехала Маша, и вот она уже снова улетела, снова её со мной нет. А вокруг та же крыша, тот же садик, те же пронзительно синие, пустые небеса. В этом году ей дали полную стипендию, тысячу долларов в месяц, и теперь у неё есть на что жить. Всё хорошо. Мы победили. Наивные люди. Нам казалось, стоит только вырваться – и сразу начнётся иная, прекрасная жизнь. Рванули в своё еврейское государство, ничего не зная ни о стране, ни о евреях, ни об арабах. Сорвали Машу с учёбы в престижном институте (чего только стоило туда поступить) – а здесь пришлось начинать всё сначала, и на третьем курсе оказалось, что за образование нужно платить, а на четвёртом плата поднялась почти вдвое, но главное – ей прямо сказали, что её тема, конечно, интересна: связи английской, русской, чешской литератур с еврейской мистикой, но о научной работе не стоит и думать, все места в университетах распределены на двадцать лет вперёд. Так что лучше прямо идти в секретари .

Но Маша не за этим сюда приехала. И вот я осталась без Маши. А эта нищета! Да не наша, мы ещё как-то держимся, но вот моя соседка Гила из квартиры напротив: шестеро детей, один кормилец, работает санитаром в больнице Хадаса. Гила приводит детей к нам в квартиру посмотреть на книги, мебель, пианино, картины – как в музей. А недавно на Гилу наехал араб-водитель автобуса, пошёл задним ходом на горку, развернулся и колёсами прямо под навес остановки у нашего дома, где сидела Гила с двумя детьми. Гила от ужаса сползла со скамейки, подхватила детей, очутилась в пространстве между колёсами. Бог спас. Потом нам сказали, что это водитель не справился с управлением, а теракта не было. Только Гила теперь тихо говорить не может, чуть что – начинает кричать. Это здесь, а там, в России?

Пенсионеры и вовсе гиблый народ! Да разве одни пенсионеры. А Жириновский объясняет по телевизору на всю страну, что он делает маникюр каждую неделю, а педикюр три раза в месяц. Новое зло заместило зло старое. Но за каждым злом неизбежно следует воздаяние .

Бесконечное колесо. И кому под силу остановить этот набирающий всё больший разгон маховик?

– Вы думаете, мы живём на втором этаже? Ничего подобного. Это строение уходит в землю на десять этажей .

Это говорит Рут. Она отпивает глоточек кофе из фарфоровой чашки и придвигает бутерброд .

Мы сидим в столовой за круглым столом и завтракаем. За открытым окном ветер колышет ветки бугенвилей, алые соцветья гераней, бутоны роз. Скворцы пасутся в траве .

– Да-да, под нами ещё десять этажей. И на всех размещены склады. Только на верхнем, сразу под домом – ночной клуб с сауной. Днём там тихо, а по ночам бывает шумно. И это мешает спать. Впрочем, меня это не раздражает .

И всё-таки что-то Рут раздражает. То и дело взлетают рукава её просторного платья. Она щёлкает пальцами. Выходит на крышу и тут же возвращается. Держит включённым радио. И всё к чему-то прислушивается, что-то бормочет. "Экспложен… экспложен…" Взрыв? Какой взрыв?

На следующее утро, когда я прихожу на работу, я не застаю Рут дома. Я зову, ищу её, обхожу комнаты – пусто. Я вспоминаю, что когда входила, дверь в квартиру была не заперта, и выхожу на улицу. Иду вдоль стены по Хелени ха-Малка – и вдруг вижу прямо на перекрёстке напротив церкви Святой Троицы – моя Рут. Она в том самом криво застёгнутом сером плаще, волосы растрёпаны, она кидается к прохожим, которые осторожно обходят её. Я подхожу к ней, беру её под руку, пытаюсь увести домой, но она не хочет, она упирается, она объясняет мне, что едет автобус, а в этом автобусе готовится вэрыв, погибнут люди, хорошие люди, которые столько доброго сделали и столько ещё могут сделать. Нет, этого нельзя допустить, нужно остановить автобус. Она звонила в полицию, но её там не поняли, значит, она сама должна остановить .

– Да где же он, этот автобус? – спрашиваю я, заворожённая её уверенностью .

– Я не знаю, – твёрдо отвечает Рут, но вдруг она наклоняется ко мне и говорит совсем спокойно, доверительно, как другу, как человеку, который способен понять такую простую вещь, – автобус можно остановить, если только всем взяться за это, всем вместе и в одно время, как зажечь шабатные свечи – и с этим будет покончено надолго, если не навсегда. – И она смотрит на меня с ожиданием, смотрит как на человека, который способен усвоить эту простую истину, способен объединиться, помочь .

Я понимаю её. Согласно кивая, обнимаю Рут за плечи, веду в сторону дома. Я привожу её в квартиру на крыше, помогаю снять плащ, готовлю кофе. Но она не успокаивается, она презирает, ненавидит меня за моё предательство, за бездействие. Она продолжает к кому-то обращаться. Все, все должны знать о взрыве. И соседи, и рабочие, что разбирают с другой стороны дома старое здание, ломают стену. На задний двор выходит заколоченное окно .

Слабые, старые руки Рут вдруг наливаются могучей силой, она выворачивает, отдирает доски, распахивает ставни, рамы, она высовывается в окно, выкрикивает какие-то слова, но получается лишь "Э-э-э-й". Она машет руками, она кричит, что есть сил, но никто, никто не смотрит в её сторону, никто не слышит её .

Она размышляет с минуту и снова натягивает плащ. Она не может так оставить. Она пойдёт на Французскую площадь, созовёт демонстрацию, и они вместе двинутся к кнессету, ведь должны же там, наконец-то, перестать болтать попусту, должны остановить этот надвигающийся ужас. Я пытаюсь удержать её, но она отталкивает меня с такой силой, что становится страшно – сейчас она упадёт, покатится с крутой лестницы, но Рут удерживает равновесие, спускается вниз. Она снова начинает кричать. Кричать в пустое пространство .

Мои уши забивает этот вопль – вопль человека, жаждущего отделить жизнь от смерти, отыскать просвет в пространстве, начинённом угрозой взрыва. Она идёт к Французской площади. Идёт под палящим солнцем, решительно переставляя ноги. По её вискам струится пот, но она ещё твердит, что должна дойти, чтоб отвести несчастье. Что люди не могут быть так равнодушны, когда им грозит такая беда. Чем я могу поддержать её? Только одним – идти рядом, оберегая её от машин. Но сил у неё больше нет. Я подхватываю её под руки, и мы поворачиваем к дому .

Дома она засыпает мгновенно. Едва опустившись в кресло. Уронив голову на грудь .

Её воздушное, точно саксонского фарфора лицо становится тяжёлым, смутным, глаза уходят в глазницы, чёрные тени проступают вокруг век и запавшего рта. Я сажусь рядом. Я тоже устала и измучилась .

Взрыв случился на следующий день. Не в автобусе, а на рынке Маханэ Иегуда .

Я была на базаре за несколько минут до взрыва – Рут никого не сумела предупредить, даже меня, – но уже войдя в закрытый ряд, заглянула в сумочку, увидела, что забыла кошелёк, и повернула к автобусу. Муж встречал меня на пороге: "Ох, наконец-то, я так боялся, что ты там!" А на экране включённого телевизора носились машины скорой помощи, из-под обломков рухнувшей крыши доставали покалеченных людей, санитары с носилками отодвигали перевёрнутые холодильники… Харедим в чёрных одеждах выискивали среди обломков "фрагменты человеческих тел". Я содрогнулась, представив, что этим окровавленным "фрагментом" могла быть я .

Руководил взрывом террорист из "Хамаса" Амар аль Зибен. Совершали взрыв пять террористов-самоубийц, которые все остались на рынке. Они были подготовлены, воспитаны, натасканы в одном из лагерей, созданных много лет назад специальными службами коммунистической Москвы, чтобы насаждать здесь таких "борцов за свободу угнетённого палестинского народа" .

А через два года – всего два года – прозвучали взрывы в Москве .

В подземном торговом центре на Манежной площади .

Потом на улице Гурьянова 19, в Печатниках .

Потом на Каширском шоссе 6, совсем неподалёку от места, где жила в Москве я сама .

Рушились дома, гибли, страдали люди – отворившаяся бездна .

А потом пришло 11 сентября. И сделалось ясным – этому не видать конца .

Когда мне случается проходить узкой улочкой вдоль старой почерневшей стены, некогда ограждавшей первую русскую колонию в Иерусалиме, я всегда останавливаюсь хоть на миг у приземистого дома, где когда-то работала. Дверь дома теперь заперта на замок с кодом. И мне не войти, не подняться по лестнице, не постучать в квартиру Рут. Как-то раз я решилась нажать кнопку рядом с фамилией Рут Гершкович. Но никто не откликнулся. А когда я проходила мимо в последний раз, – то и фамилии на дощечке уже не было .

"И ототрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло". ("Откровение Иоанна") Иерусалим, октябрь 2001 г .

БОРИС СОХРИН

От автора Артюр Рембо – единственный в своём роде, уникальный случай в истории литературы. Он писал стихи чуть больше трёх лет своей жизни, почти мальчишкой с 14 до 17 лет, после чего прибавил к ним только две небольшие книжки прозы – "стихотворений в прозе" (жанр, богато представленный во французской литературе). Девятнадцатилетний Рембо окончательно "ушёл из литературы, хлопнув дверью" (Б. Лившиц) .

Поэзии этого подростка суждено было резко обновить поэтический язык поколений. "Его творчество, – по выражению известного писателя Жоржа Дюамеля, – потрясающий своей мощью и страстью очерк истории современной литературы – за три года он проделал всю эволюцию её". Его стихи поражают исключительной языковой виртуозностью, какой другие поэты достигают лишь ценой пожизненного труда или вообще не достигают. Можно предположить, что он и оставил поэзию потому, что она не удовлетворила его непомерных требований, он не смог навязать ей свою волю. Его можно назвать поэтом двадцатого века, жившим во второй половине девятнадцатого. Такое можно сказать о немногих, ну разве что о знаменитой американке Эмили Дикинсон. Недаром многие современные французские поэты считают своим родоначальником Рембо .

Но его можно назвать не только великим поэтом, но и "великим бродягой". Рембо родился в 1854 г. в небольшом городе Шарлевиле, недалеко от бельгийской границы. Был гордостью коллежа, хотя некоторые преподаватели недолюбливали его за строптивость. Стал золотым медалистом, но свою медаль подросток сразу продал – ему понадобились деньги на очередное бродяжничество. Мальчишкой он не раз убегал из дому то в соседнюю Бельгию, то в Париж, куда сбежал и во время Парижской Коммуны, пробравшись через оккупированную немцами территорию. Об этом эпизоде мало что известно, существуют разные версии, но несколько стихотворений Рембо – лучшее, что создано во славу Парижской Коммуны .

Шестнадцатилетний Рембо послал несколько своих стихотворений тогда уже известному 28летнему поэту Полю Верлену. Потрясённый Верлен позвал его к себе, не ожидая встретить столь молодого человека.

Борис Пастернак пишет по этому поводу в своём очерке о Верлене:

"Тут судьба послала ему (Верлену) злого гения в виде того чудовища одарённости, каким был Артюр Рембо. Верлен на свою голову выкопал этого начинающего из провинции". Их двухлетняя дружба кончилась ссорой и ранением Рембо, которому Верлен прострелил руку, за что и провёл потом два года в бельгийской тюрьме .

Рембо же с того времени – то в каком-нибудь конце Европы, то в Азии, то в Африке. "Карта его скитаний пестра и неожиданна, как строфы "Пьяного корабля". Какая нелёгкая заносила его в Александрию, на Кипр, в Аден, в Сомали, в Харар"(П. Антокольский). К этому можно добавить и Индонезию, куда Рембо попал, завербовавшись рядовым в голландскую колониальную армию. На Яве дезертировал, долго скитался в тропических лесах, а потом уплыл в Европу под угрозой суда за дезертирство .

Сперва эти бесцельные скитания подобны бегству от буржуазной цивилизации других людей искусства, например, Гогена. Но, бросив поэзию, Рембо обрёк себя, предрешил свою судьбу .

Его скитания постепенно превращаются в погоню за богатством. От его былой юношеской революционности ничего не осталось. Только однажды он приезжал на родину – друзья с трудом узнали его, настолько он был уже чужд, непричастен искусству или поэзии. Слава о нём уже начиналась, но он о ней не знал, да и знать ничего не хотел .

Рембо был даже первооткрывателем некоторых районов Африки, недолгое время посылал ценные сведения во Французское географическое общество. Но именно в Африке он стал исключительно дельцом, сперва неудачливым, а когда превратился в преуспевающего хозяина торговой фактории, его и постигла катастрофа: страшная болезнь – саркома (рак кости). Три недели шестнадцать рослых негров переносили его через пустыню в носилках (передвигаться верхом он уже не мог). Морем доставили в Аден, а там врач-англичанин велел везти его в Европу. В марсельском госпитале Рембо ампутировали ногу, но болезнь распространилась дальше. В госпитале за Рембо ухаживала Изабель – его любимая младшая сестра, оставленная им когда-то во Франции маленькой девочкой. Она приехала для этого с севера Франции из небольшой фермы Рош около Шарлевиля, принадлежавшей их матери. После ампутации ноги она успела увезти Рембо на родину в Рош. Но он пробыл там всего месяц. Умирать дома не захотел – в сопровождении Изабели вернулся в тот же марсельский госпиталь, с надеждой возвратиться и в Африку. Сохранилась запись в больничной книге этого госпиталя: "10 ноября 1891 г. Скончался Артюр Рембо – негоциант". Медик, сделавший запись, не подозревал, что этот негоциант – один из величайших поэтов Франции .

Рембо умер в возрасте 37 лет .

В предлагаемой поэме читатель может обнаружить немногочисленные моменты, напоминающие не столько Францию второй половины XIX века, сколько скорее российскую действительность 50-х, 60-х годов XX века. Но автор не стал бы изменять это по той причине, что иногда он, изображая эпизоды и обстоятельства жизни Рембо, вспоминал эпизоды и обстоятельства собственной жизни. Автор считает, что создать образ, совершенно адекватный жившему когда-то реальному человеку, – невозможно. А кроме того, иногда ему был важен не столько сам Рембо, сколько вечная проблема: поэт и действительность. Автор воспользовался тем фактом, что по воспоминаниям его сестры Изабели – последние недели умирающий Рембо, почти не приходя в себя, бредил. Рембо в самом начале поэмы приходит в себя, осознаёт на мгновение действительность, но снова погружается в бред, и с этого момента – это как бы оживающие картины прошедшей жизни, поток душевных состояний и – в конечном счёте – спор дельца и поэта, в котором делец лишь формально одерживает победу. По мнению автора – последнее недостаточно удалось ему. Но судить о поэме – читателю .

Б. Сохрин

СМЕРТЬ НЕГОЦИАНТА

Поэма Посвящаю дорогим мне А. А. Штейнбергу и А. А.Арефьеву .

"...Даже находясь в бодрственном состоянии, он продолжает жить точно во сне: он говорит какие-то странные вещи голосом, который привёл бы меня в восторг, если бы моё сердце не сжималось от боли. Это в одно и то же время и неясное сонное видение и нечто, совсем непохожее на лихорадочный бред. Можно подумать, что всё это он произносит вполне сознательно. Он путает действительность с фантазией и делает это весьма искусно. Возможно ли? Кто проникнет в тайну этой мелодической летаргии, в которой перед ним проносятся образы эфиопских караванов и тень верного Джами? Не говорит ли земле своё последнее "прости" гениальный творец "Озарений", символист "Четверти года в аду", приветствуя запредельную зарю? Над этим холодеющим телом, в сумерках агонии, на смутном рубеже мрака и света распустился странный цветок, сорвать который я не могу решиться.." .

Изабель Рембо Боль .

Томящее, как глухота, забытьё – неотчадившее пожарище, разгорающееся опять, охватывающее, жалящее свирепеющей болью .

Когда рассвело? Или день изнемог?

По бинтам, по стене заскользили тени веток – всё тех же рептилий .

Изнывают .

О хоть бы намёк кругозора в окне, за платаны, за больничную глушь, где внезапен весь Марсель! И, конечно, гортанны голоса. И мельканьем накрапин, неуёмностью вспышек, по крышам рассыпающееся, как бархат, море – в бакенах, яликах, барках .

И, оранжевый, дымкой колышим, небосклон заплывает, истлев, зыбью, сумраком, тьмой без просвета, забытьём… Но, затеплившись где-то там – взгляни-ка, Эрнест 1), – на костре пробудившихся ясеней, утло по замшелости крыш, по затонам Мёзы пасмурной точится утро в класс, давящийся монотонным бормотаньем, ответами с мест и зевотой – похмельем кисельной шарлевильской идиллии.

Зельем смертельным бы, Эрнест, не будь раздумчивы поля, встречающие нас, разгуливающих, плюя, на комендантский час, на ежедневность буффонад:

команд надсадных, амуниций, чуть выйдешь в лавку, в чахлый сад или в кафе, где час назад пруссак – майор багроволицый – кричал: каре, атака, рейд .

Но мигом вытрезвил майора мой хохот гаерский. Умора .

Пусть куражом и блажью флейт потешатся, покуда с них не сбили эту спесь… А лес неспешен, осенив приволье склонов, долов, нив, благовестит во весь разгон ветров и грозовых раскатов, и мечтам молвой немолкнущей листвы сопутствует, и там на косогоре, выстланном закатом, на мысу курю с контрабандистами и всякий вздор несу .

Вдали смолкает смех бродяг, в душе – как отзвук – бередя глухую боль невзгоды под всхлипы сумерек, дождя, тромбоны и фаготы паровиков, когда, борясь с колдобинами, месишь грязь, подсвеченную домнами или зрачками дрёмными домишек неприязненных, и смутно уловимы плывущие оттенки стряпни наполовину с приправами аптеки .

С рассвета, не щадя подошв, ищу работу у святош, терзаемых простудой и скупостью .

Зато к обеду выручку итожь – и в погребок: стакан "шато", к омлету – пиво, бойкий нрав служанки пышногрудой .

…И вновь – наплёскиванье трав, луга, стога, запруды .

Над ветряками – толчея звёзд – в журавлином марше .

Ширь беспредельная, и я, мальчишка, ставший старше, сбежав под этот вольный кров дождей, закатов, риг, в озноб сбывающихся строф, рождающихся книг, в печаль равнин, раздумье рощ, вздыхающих страстно и сыро, в непознанность, подлинность, мощь, в мистерию мира .

Свобода, надежда, рывок души с пропылённой, проезжей на зов своевольных дорог, твоих ураганных безбрежий, поэзия!

Где не осилить беспамятства яростным встарь столицам!

В тревожный и синий рассвет .

Высекая о даль предвиденье, вспышку, осколок неведомого и опять порыв, нетерпенье объять, вобрать глубину колдовского летящего взгляда .

Поэзия! Твой восторг соучастия!

Бег ветровой по кручам времён, в миллионах неистовых полдней, небес разъярённых .

Всё магия, всё литургия твоя – безмолвие штиля и смерч, и сувой 2) .

Сквозь сердце вещающее – грозовой разряд бытия .

Рёв хаоса, преображённый в хорале .

Поэзия! Вал, закипающий в венах вселенной, накатываясь и сгорая неисчерпаемостью сокровенных её превращений .

Парящая – в высях и глубях её – огнекрылая птица, чей разум из тленного вечное высек, в чьём взгляде провидящем быть и сгуститься всем грёзам и явям, чьё сердце испило звериной тоски из продрогших прогалин .

Поэзия, волей какого Шекспира душа мирозданья алкает нагая насилия шквалов и ласки созвучий?

Не ты ли заклятьями их раскричала житейский раздор, красноречье причалов и рыночных толп, расшибаясь в падучей страстей и тщеславий, вторгаясь в отёчность отечеств, судов, канцелярий и прочая, в недужность молебнов, в удушье картечных разрывов, расшвыривающих клочья сознаний и судеб. Блуждая и ранясь в сумятице века. И вновь хороводя во всю неоглядность свою и бескрайность, неся мою жизнь, как несёт половодье плоты к поднебесью – восторженной бездной .

О, ставшая долом и высью, и ветром, зарницей небесной, озоном рассветным, блаженством, терзаньем, мятежным прозреньем восставших, последним виденьем, кромсаемым в меркнущих взорах, былинкой, колеблемой над грудами взорванных миров, великолепьем метафор, периодов;

шквалом бессонниц моих, где волнами швыряемый на мель судёнышком шалым .

рассудок смятённый запенил свой парус твоими ветрами, подхваченный этим бескрайним предвестьем в бегущем распеве, в струящихся травах, в извиве реки на излёте долины, летящей в сумятицу дымок, в мгновенные ливни редеющих чащ .

Стволы стремительные. Вихри буйных жиг 3) – ветвей их .

Юность, о мой парусник, вбирай миг всполошённых, разбегающихся вширь нив колосящихся. Скользящую спираль тропы. Дробящийся без умолку о тент послеобеденный Париж .

Абсент, шампанское, гашиш, терраса, столики, абсент – покуда вывески светлы, аллеи в спешке чуть правей кострища – лба, кустов – бровей, монгольской – выгибом – скулы .

Читай, Верлен, пока, мечась в переполох вульгарный, роятся зонтики мещан, манишки и кокарды, плащи, мундиры и пальто .

И депутат, что вроде бы ораторствовал только что, и стряпчий, и юродивый, и хлыщ, и прыткие рантье ажиотажем плешей, и журна – следом – листы те, орущие о свежей занозе дня, и – чёрт возьми – галантный, не про нас, весь разбираемый к восьми гостиными Парнас .

Каким он чудом – твой сосед – снисходит. Римлянин почти .

О мэтр, общественный клозет стишком аттическим почти .

Врёт умозренье, зренье – врёт .

Не жди. Выхватывай живьём сердцебиенье, трепет, взлёт мгновенья. Мы его прольём каскадом солнца. О, как нас волной, когда как сон к дремучим баржам из окна нежнейшей из канцон .

И полночь валится, роясь, кренясь, теряет вес .

Держись, ты пьян, Верлен, а я, я слишком трезв .

Верь одиночеству. Не подведёт в пути .

Теряй подруг. В сумятицу дневную швырни воспоминанье, и кути до утренней звезды напропалую .

Пей свой абсент под гомон кабака в компании приятелей шумливых .

Иди, смеясь. Пусть город-великан кипит у ног в приливах и отливах .

Но вдруг попойка рушится. И фраза оборвана. Лишь отзвук суеты .

Деревья. Утро в поволоке газа .

А там в скольженье набережной – ты .

Над испещрённой отблесками Сеной в молчанье лиц и шорохе теней идущая, всей хрупкостью бесценной вседневности и вечности сильней .

Под хриплый рык нужды, вражды, наживы, сквозь гул кафе – немеркнущий престиж всей прелести твоей непостижимой .

Вдруг что-то скажешь, смолкнешь, обратишь глаза ко мне. Всей их сиренью росной хмельна разлука, жизнь освещена .

Не выболит. Прощай. Словам не просто .

Ни слова больше, счастье – тишина .

Сквозь этот гвалт молчанье – как богатство бесценнейшее. Ты о чём, Пьеркен 4)?

Влюблён ли я? Оставь. Не разрыдаться б .

Плати и выйдем. Мерзко в кабаке .

Ночным кварталам больше не собрать осколки фраз и пьяного азарта .

До встречи .

Темень лестницы .

Мансарда .

Свеча. Тетрадь .

И мира звёздная латынь, волшба ночная колышет ждущие листы, тая, роняя, кружа внезапные слова, кровоточа ими, во всю тщету моих бравад, моих отчаяний, моих надежд, которым встарь не красота ли причудилась, чтобы истаять как сон. И стаями взлетели дни, дохнули вдруг ненастьем давней – сквозь толчею забот и дружб – тоски. Куда в ней несёт всезнающих и жён?

Сгребёт, затопит хандру гостиных мятежом, хандрой жестоких штормов сентябрьских .

Как прорыв взбешённой крови, по венам ринувшись в сырых нахлёстах, в громе, в гульбе прибоя, в зовах пальм вдогонку высям взметающимся… Обступай .

Слепи. Явись им неоспоримо, зримо, въявь .

Раздумьем нашим – созвучьем вечности – заставь хмелеть. Обдашь им сердца слепые. Как ребят смиришь, нагрянув, всей неоглядностью склубя строфу в багряных ссеченьях строк. Каким сейчас предстанешь новым?

Тетрадь исписана. Свеча бледна. В окно вон взглянули зданья. И листвой забрызгав кровли, вовсю светающий, шальной со сна, не вновь ли мир нами пережит, заря, и переписан?

Теперь покуривай, соря на черепицы .

Озноб, усталость, голод – вот вода живая!

Враспашку дверь – ступени, двор, сквер, мостовая .

Париж – как лес. Как ветви мглист .

Как глубь прогалин .

Крик зеленщиц. Внезапность лиц .

Курю, шагая .

Рассвет не слишком удивив обшарпанным пальто, спешу с толпой мастеровых .

Тот сумрачен, а кто насвистывает или вслед остроту пробасит .

Плывут кварталы Ля Вильет, Бельвиль, Монмартр, Пасси .

И оплывают округа нетопыриный сплин особняков, где мелюзга в испарине перин, карьер, страстишек .

Ни ливрей, ни фраков .

Картузы .

Париж, идущий всё шумней под всполохи грозы, сквозь будни праздных – прямиком на возгласы набата!

Наливайте, ребята!

Угощаю .

Делюсь табаком .

Кройте жирных, бравируйте, смейтесь распугавшие сытых и светских, в перепалке восторга и смерти, опаляющей лица и фески, и меня, уносимого с вами безоглядностью взмывшего шквала:

упоенья, надежды, воззваний, новостей, начинённых угрозой, воплей траура, рёвоголосой хриплой ярости, неукротимых мрачных глаз, непокорных мотивов, ошалевшей весны, что сорвала голос мой, подняла, закрутила вихрем жестов, речей, небывало полыхающих зорь над рутиной горизонтов, над их оголтелым шабашом, свистопляской гнусавых прорицателей, бисмарков, тьеров, кондотьеров, сиятельных самок, депутатов, ворюг, мародёров, мужичья, мак-магонов, матёрых блюдолизов, бездельников, стерв, краснобаев, писак-фокстерьеров, сворой псов – за отобранным салом, пьяных кровью, не в меру и псам налакавшихся… В дожде – вдали, вблизи – одышка солдатни. Шипенье искр, крутимых, вокруг товарищей моих и побратимов .

Кто навзничь, кто ничком .

О память, проноси рассвет задымленный, не смеющий пролиться в ущельях воющих, сочащийся, как гной, по ружьям вскинутым, в провалы глаз, на лица застывшие уже. Боярдишка, штабной брехун какой-нибудь в полупоклоне: "Просим дам и господ. Поразговляемся, деля восторг!" А трупный смрад под майский плеск и просинь и парфюмерию .

Париж очищен для тех распалённых сук, тех круглых и до глянца обкатанных жирком, потеющих, спеша жрать, переваривать или совокупляться победно .

Мой Париж! Ползущая парша:

в кафе рыгающие, трущиеся в залах, облапившие шлюх .

Ты был Возмездием, спокойствия лишал их, бросал в озноб и жар, обрушивая вслух разящий приговор всей гнили вековой, столетьям подлости, вдыхая жар бессмертный в мой стих .

Оцепененье .

Затхлость угасанья .

Смерклось .

Промозглый мрак. Сейчас над головой свернётся тина. Но взамен – та вспышка гнусная почти в упор и пуля та в горсти отяжелевшей. Ты, Верлен?

В глазах – рыданье. Бровь – комок конвульсий. Судорожно сжат и дёргается рот .

Как мог договорил ты. И назад – ни шагу. Прожитое – тлен .

Тропа, овраг, поля. Скорей!

Но сколько дней тебе гореть горячкой стен тюремных! Я тоже один. И исхлёстан тоской. И довольно истерик. Давно ли прощаясь с Бретанем 5), кричал ты о воле, о гнёте, о бегстве? Так всё это просто бахвальство? А месяц раздумий и лени в Брюсселе? А вечер снастей и предчувствий на палубе, в отсветах волн, в озареньи созвездий и моря? Я знал, что лечу с ней на волю. А ты? Умилялся, надеясь вернуться? А в пасмури Лондона? В давке Уайтчепля и Сити? В тасующей ставки толпе коммерсантов? Когда по неделям ни шиллинга? В гавани, в ярости синих ветров, сшибающихся свирепо, взметнувших осинники вант и талрепов от палуб, ещё не просохших, осилив Атлантику, в ошеломляющем вале ругательств и чаек, тюков и рулонов, гримасничающих, морёных, дублёных, немыслимых физиономий едва ли тебя просквозило, срывая с прикола, властительной ширью. Она допоёт обрывки посланий – смиренье твоё .

Зачем принесло тебя? Ради какого кликушества новой прельстился тщетой:

слоняешься по кабакам и елейно водицей святой за стаканом рейнвейна кропишь святотатца. Рассыпься, святой .

Я воли вымаливал, счастья отдать свободную душу за проблеск рассвета .

А ты, Всеблагой, калькулировал где-то греховность и святость, ссужал благодать, довольный процентами .

О судия, любезный лжецам, не мешающий спать им, на всех пустырях возносимый распятьем небытия .

Я не искал ни слав, ни лжи!

Помедли, жажда! Голод, стой!

Опомнись, память, и скажи:

была ли красотой полынь? Когда, в каком из помешательств – всласть мою мальчишескую страсть?!

Привидевшийся – родником в пустыне – вымысел слепца .

Бред, налетающий, как шторм поющих формул, вещих форм, морочащих сердца .

…На службу. С визитом. Сменяя одних, других зарядят. Но исход одинаков .

А где-то небо, избыв и оплакав возможности, меркнет, уходит от них .

…Дерзай, поэзия, и властвуй, свершай, подвижничай, потей .

Но заручись поддержкой разных властей .

Надсадность ритмов. Дистрофия рифм .

Ревю галлюцинаций. Пантомима теней. А жизнь накатит, забурлив, и смыла всё, и вновь необозрима!

…Держись почтительно среди ливрей, подыгрывай, столкуйся .

Следи за курсом бумаг. Поднаторей в законах .

Скандируй или нараспев льсти женщинам, цени знакомых и, преуспев, вещай юнцам о таинствах стиха .

А жизнь уйдёт. Останется труха .

Всё. Без оглядки. Без пульса .

В долы, где время гонимо и опаляемо. В буйство будней, превратностей – мимо хилых, тепличных и лишних .

Сметь, завоевывать, рыскать круговоротами риска, далями жизни, где сумеречная невнятица звёзд или, может быть, прибоя?

Не время ли, шумя, накатится – и вспять, и снова, беспокоя, журчит, нашёптывает, зыбится в сбегающихся перепевах, чтоб захлебнуться и рассыпаться внезапно и оторопело, и сплыть ломбардскими долинами в баюкающей кантилене холмов и рощ аквамариновых с опущенными в отдаленьи полупрозрачными вуалями озёр, повисших невесомо .

И медлю я, одолеваемый фантасмагорией сезона, меланхолическими бредами весны. Вечерняя истома в струеньи пихт, во взгляде преданной миланки с Пьяцца-дель-Дуомо 6) .

В былом, во мгле его сгорающей… А жизнь – прибой. Не молкнет фуга .

Марсельский порт. Гружу с утра ещё суда, теснящие друг друга у пристаней. Весь день и затемно – осклизлость трапов, вереница тюков. Спина – сплошная ссадина .

Впластаться в нары, провалиться в давильню сна под взрывы ругани, шарахающиеся в гаме ночлежной склоки .

Злей, испуганней толкучка волн. Взялась шагами толпы. Ни кроны, ни пристанища .

Плывёшь в каком-то скучном раже вечерней Вены .

Фьорд. Горланящий бродячий цирк. Трусцой пейзажи всей Скандинавии сквозь пёстрые фургоны, торжища, подмостки .

Всё сплыло за борт .

Склоны острова .

Колониальный полк. Громоздкий капрал. Казарма. Плац. А далее – стена листвы. Удобный случай .

Долой мундир и все регалии!

Зелёный мрак, лианы, кручи, поля маиса, снова заросли .

Пруды. Повозки смуглолицых яванцев. Рынок. Гавань. Парусник .

И тот же ропот в багряницах рассветных волн. То глухо плачущий, то резким смехом огорошит .

Умолк. Жара. Нигде не спрячешься .

Ни деревца. Усадьба в Роше .

Сидишь, замшелый, как осевшая конюшня, терпишь ахинею мамаши, чем-нибудь рассерженной .

Бежать. Скорей. Окаменею .

Куда, Пьеркен? В кафе на Герцогской?

Эрнест, дружище, ты всё тот же .

И Деверьер 7), опять усердствуя, ораторствует, и восторжен Бретань. И пиво в кружках крепкое .

И время множится, как эхо .

Не шло, кружилось в этих репликах, в раздумьях вслух, в раскатах смеха, в горячке спора, в понимании… Но, в серых брёвнах угасая, слова и взгляды всё туманнее, их покрывает голосами волн и лучей и дымки утренней… В дверях барака неуёмен охрипший вал над хмурой утварью каменоломен .

Свихнёшься за год. Составленье смет, раздача инструмента или платы .

Поди столкуйся: греки и хорваты, и персы, и кого здесь только нет .

Тот прост, а тот угрюм и молчалив, и знает: все на жизнь его плевали .

Она безрадостна, как утренний залив, как тусклый блеск вдали на перевале .

И как бы ни был прочий мир велик, ты затерялся среди хмурых судеб, и как-нибудь заметишь, что привык к заботам их и так же просто судишь .

Глотаешь пыль и слепнешь от песка .

Всё плоско и белёсо: гладь залива, река, песчаный берег, груда скал .

Гул взрыва неохотно и сонливо взбирается из дымного карьера .

Пора кончать – сто франков и пока обещана карьера .

Пусть ищут простака .

Смириться?!

Зной .

Безработица .

Причалы .

Фирмы .

Склады .

Счета, счета, счета, квитанции, наряды .

Мускат, корица .

Так – благовония, имбирь и красный перец и кофе с побережий .

Счета, счета, счета. И в этот раз не спелись .

Сплошной пассив. А где же сегодняшний актив? Дощёлкался до ссадин .

Патрон с любезным видом кивает издали .

Послать бы этот Аден ко всем чертям! Эй, вы там!

Уснули?

На весы!

Задохшийся, совея меж кадок и бутылей и снов – как за полдень, когда ни дуновенья, а морды испитые верблюжьи – лики идолов, застывшие нелепо, равнина – шкурой выдубленной, жесток выгибающий небо столбняк, и в сёдлах погонщики уснули. Бей их, Джами, чтоб наважденье кончилось под свист бичей и ржанье, и крики!

Пути не менее месяца .

Предупреждаю: вычет со всякого, кто взбесится, кто струсит или захнычет .

Разжечь костры. И выставить охрану. Если сунутся – не ближе, чем на выстрел!

Какой там сон! Безумцы и трусы. Гиены с ослами .

От страха впадают то в буйство, то в детство .

Попробуй управиться. Вздумай ослабить узду!.. Ведь Аден – рай!

Ни раздеться, ни снять карабина в пекло и стужу… Надейся скопить – коль ножа не сунут, зверьё обойдёт, лихорадку сдюжу, самум не задушит – приличную сумму за десять лет… И опять едва ли коснёшься дна этих криков и дрожи, клонясь к костру и слыша всё то же сквозь дрёму, в поту, пока не забрезжит .

Пора! На привале в полдень доспите .

Тени застыли сзади .

Внизу пустыня в известковых ссадинах меркнет, обрушена ущельем, всей пропастищей адовой .

Эй, берегите груз!

Взыщу беспощадно .

Поглядывай под ноги!

Выступ за выступом .

И за последним – просвет, как отдушина, наливается зеленью неба .

Плоскогорье – колючими клочьями прибитого ветром кустарника .

Струится белёсая кашица блуждающих звёзд .

Считать и развьючить животных!

Вблизи, возможно, окажется вода .

Потом займётесь пищей, палатками, сбруей и прочими починками .

Здесь туземцы спокойны, и можно надеяться на пополненье провизии .

Но завтра же в путь с наступающим рассветом… Нет, или стану владельцем фактории или – навеки пайщик аденской фирмы, изнемогающий, тонущий в медлительности бездорожий, Засыпая в седле, забываясь, опять перелистывая чужие счета, контенты, конторские книги… Проклятье, должна же окончиться до ночи тропа, карабкающаяся к зениту и эта до изнеможенья неистовая взбешённая зелень!. .

В опаловом небе резко очерчены, голы и выжжены склоны горы. Островерхие хижины в кольцах плетней. Королевское гэби .

Двор Менелика. Столица. Осаживай!

Теперь за ружья, за штуки сатина, за бархат лионский и саржу отличную… Как! Ни сантима сверх этого?! Неуловимы глаза короля, нарочито бесстрастно лицо. Половиной товара оплачивать чьи-то долги? Унижаться, пытаясь спасти хоть часть!. .

Теперь плестись весенней распутицей .

Фатальность?

Невезенье?

Чуть оплошал – обставлен и обмерян коллегами из Лидса или Глазго .

Я связан фирмой… Ливень! Ну и встряска!

Эй, спешиться!. .

их вечным неуменьем предвидеть спрос .

Угадывать, откуда подует ветер .

Не делить ни шанса, ни выигрыша в деле, ни потери .



Pages:   || 2 | 3 |
Похожие работы:

«Аукционный дом и художественная галерея "ЛИТФОНД" Аукцион XLV РЕДКИЕ КНИГИ, АВТОГРАФЫ, ФОТОГРАФИИ И ОТКРЫТКИ Москва, 25 февраля 2017 года Нижний Кисловский пер., в 19:00 д. 6, стр. 2 Сбор гостей с 18:00 Предаукционный показ с 13 по 24 февраля с 11 до 20 часов (кроме воскресенья и понедельника) по адресу: Москва, Нижний Кис...»

«В НОМЕРЕ: ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА Сергей ЕЛИШЕВ. В контексте "Большой Игры". 3 Лев КРИШТАПОВИЧ. О народной и либеральной интеллигенции Виталий ДАРЕНСКИЙ. "Европейская" утопия Украины Светлана ЗАМЛЕЛОВА. Юродивые себя ради.151 Сергий ЧЕЧАНИНОВ. Последнее...»

«ТРЕНИНГ ПО ТЕМЕ "РОССИЯ В 1601-1618 ГГ. СМУТНОЕ ВРЕМЯ"1. Работа с хронологией Заполните таблицу. Определите последовательность событий. № п/п Событие Дата 1. Восстание И . Болотникова 2. Вторжение Лжедмитрия I в Россию 3. Вторжение Лжедмитрия II в Россию 4. Второе ополчение 5. Избрание Михаила Романова на царство 6. Неурожай...»

«Анатолий Виноградов Осуждение Паганини Chernov Sergey :chernov@orel.ru "Виноградов А.К. Повесть о братьях Тургеневых. Осуждение Паганини": Мастацкая литература; Минск; 1983 Аннотация Роман, воссоздающий жизнь великого итальянского музыканта-скрипача и композитора Никколо П...»

«Имя и дискурсный поиск в книге Е. Шкловского 1 "Та страна" М.А. Бологова НОВОСИБИРСК Проблема имени в прозе Евгения Шкловского ставится особенно остро. Во-первых, при исключительном многообразии персонажей и ситуаций (только во второй книге писателя 2, которая и анализируется в данной стат...»

«Пит де Клерк: "НА ПОВЕСТКЕ ДНЯ — ПОДГОТОВКА САММИТА ПО ЯДЕРНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ В ГААГЕ" Более 50 глав государств соберутся на саммите в Гааге в марте 2014 г., чтобы обсудить вопросы физической ядерной безопасности (ФЯБ) и противодействия я...»

«Глава 3 НЕРЧИНСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ И АКАДЕМИЯ НАУК А вещей диковинных по Сибири, буде поищешь, много найти можно. СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 1. Д. 809. Л. 174.3.1 . Организация навигационных школ У Нерчинской экспедиции есть е...»

«Александр Демахин ДАТСКИЙ ПРИНЦ НА РУССКОЙ РАВНИНЕ Замет ки на полях Говорят, что бывают времена более или менее "гамле­ товские". В русской поэзии, если судить по этой книге, гам­ летовские времена длятся всегда. Шекспировский герой оказался единомышленником и романтиков, и...»

«EZ СШШВ цЕдан U.S. С ЛЫО АТ КВ ЩЕДРИН ИЗДАТЕЛЬСТВО "ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА" М. Е. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ в двадцати томах * Редакционная коллегия: А . С. БУШМИН, В. я. КИРПОТИН, С. А. МАКАШИН (главный редактор), Е. И. ПОКУСАЕВ, К. И. тюнькин Издание осуществляется...»

«КОДЕКС НРАВООПИСАТЕЛЯ, ИЛИ О СПОСОБАХ СТАТЬ БАЛЬЗАКОМ Прежде чем начать выставлять на титульном листе свое имя, Оноре де Бальзак (1799–1850) опубликовал немало сочинений под псевдонимами или вовсе без...»

«      Андрей Александрович Орлов Университет Маркетт, Милуоки (США)   Лицо как небесны й двойник мистика  в славянской "Лествице Иакова" Введение Книга Бытия изображает Иакова не только видевшим Бога, но и боровшимся с Ним. Первое сообщение о видениях Иакова появляется в 28­й главе Бытия, ...»

«Р. Н. Заппаров СЫЩИК САННИКОВ Ижевск УДК 351.74(470.51)(092) ББК 67.401.133.1 З-33 Книга издаётся по решению Совета ветеранов органов внутренних дел и внутренних войск МВД России по Удмуртской Республике к восьмидесятилетию со дня рождения Германа Сергеевича Санникова Заппаров Р. Н. Сыщик Санников / Р. Н. Заппаров. — Ижевск: Информационно...»

«80 Роман-журнал XXI век ф(1ЛОСОфи01zfcuzftu и uU&6v4C (КХЗШ & & Общее и индивидуальное в творчестве Абдуллы Арипова и Николая Рубцова овременное литературоведение характеризуется С устойчивым расширением не только инфо...»

«Всемирная организация здравоохранения ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ СЕССИЯ ВСЕМИРНОЙ АССАМБЛЕИ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ A66/DIV./7 Пункт 4 повестки дня 23 мая 2013 г . Выступление Президента Группы Всемирного банка д-ра Джим Ен Кима на Шестьдесят шестой сессии Всемирной ассамблеи здрав...»

«Москва УДК 821.111-312.4(73) ББК 84(7Сое)-44 П96 Mario Puzo THE GODFATHER Copyright © 1969 by Mario Puzo Оформление серии А. Саукова Иллюстрация на суперобложке В. Коробейникова...»

«Кира Гордович Пути интерпретации авторского замысла повести А. Платонова "Город Градов" Acta Universitatis Lodziensis. Folia Litteraria Rossica 4, 70-74 70 | Folia Litteraria Rossica 4 КИРА ГОРДОВИЧ Санкт-Петербург (Россия) ПУТИ ИНТЕРПРЕТ...»

«№ 1 _ 2016 УДК 930.2 БЫЛА ЛИ "ПОВЕСТЬ О НАШЕСТВИИ ПЕРСИДСКОГО ЦАРЯ ХОЗРОЯ НА ЦАРЬГРАД" ОБРАЗЦОМ ДЛЯ НАПИСАНИЯ "ПОВЕСТИ О ТЕМИР-АКСАКЕ"? Д.А. Ляпин Елецкий государственный университет им. И.А. Бунина Россия, 399770, Липецкая область, Елец, ул. Коммунаров, д. 28 e-mail: denis-l@mail.ru SPIN-код: 1232-3144 Авторское р...»

«УДК 004.9:069 А. Ю. Волькович, Н. Г. Чигарева Виртуальные выставки как новая форма деятельности музея Понимание природы виртуальной выставки как особой формы деятельности музея – достаточно сложная проблема, остр...»

«Интернет-магазин "Игровед" – лучшие настольные игры www.igroved.ru (495) 668-0608 Правила настольной игры "Раттус: Меркатус" (Rattus: Mercatus) Авторы игры: Осе и Хенрик Берг (se & Henrik Berg) Перевод на русский язык: Анна Романова,...»

«Соломенцева Клёна Викторовна ЖАНР ФАРСА В РОМАНЕ В. П. АСТАФЬЕВА ПРОКЛЯТЫ И УБИТЫ (НА ПРИМЕРЕ АНАЛИЗА СЦЕНЫ ПОКАЗАТЕЛЬНОГО СУДА НАД СОЛДАТОМ ЗЕЛЕНЦОВЫМ) В статье рассматривается один из эпизодов романа Прокляты и убиты показат...»

«УДК 82.0(470.621) ББК 83.3(2=Ады)6 Т 88 Туркова А. А. Старший преподаватель кафедры гуманитарных и естественно-научных дисциплин филиала ФГБОУ ВПО АГУ, соискатель кафедры литературы и журналистики Адыгейского государственного университета; e-m...»

«БИБЛИОТЕКА ОТЕЧЕСТВЕННОЙ КЛАССИКИ А. К. Толстой СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ЧЕТЫРЕХ ТОМАХ Том 1 БИБЛИОТЕКА "ОГОНЕК" ИЗДАТЕЛЬСТВО "ПРАВДА" МОСКВА. 1969 Собрание сочинений выходит под редакцией И. Я м п о л ь с к о г о. А, К. Т О Л С Т О Й В 1871 году А. К. Толстой писал...»

















 
2018 www.new.z-pdf.ru - «Библиотека бесплатных материалов - онлайн ресурсы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 2-3 рабочих дней удалим его.